Она вспомнила, как одно время пыталась разбираться в себе, смотрела блоги про классификацию камней от тех, кто тоже чувствовал себя камнем, но в этих блогах все было совсем чужое, не примеряемое на Яну, и она перестала искать себе место среди подобных.
В горячем воздухе меж людей гулял веселый арбузный запах. Чей-то звонкий не по поводу голос озвучил примету: «Если мухи точат зубки, значит, арбузы поспевают!», но, к счастью, не вилось ни одно насекомое, кроме белых мошек за веками – от жары. Звонкий голос пошутил и засмеялся.
Телевизор долгие годы смеялся над людьми-камнями, во все комедийные шоу и сериалы вписывали таких персонажей, потом с экранов стали говорить, что твердые куски и обломки породы – это не очень-то хорошая вещь, обломки породы и человеческой. Потом камни стали чем-то ужасным, навязанным чужими культурами, общество договорилось, что камням можно быть камнями только у себя дома, где нет чужих глаз, а лучше бы вспомнить, как быть человеком.
Яне тогда пришлось переучить себя и не надевать серое, черное, крапчатое, скрывать самоощущение. К счастью, она могла быть незаметным камнем. Одним из тысяч вот таких, рассыпанных по горячей дороге далекого села.
Взгляд вверх: на голубом небе висели белые пятна, или тонкие облака, или оживка светом.
Все брошенные дома, по словам местных, сохраняются: не принято бить стекла или тащить что осталось, все консервируется как оставили. Пока само не помрет.
И вот, самый красивый дом в селе умер. Тихо, без грохота упавших балок, без пламени, с тихим скрипом и шепотом ветра в досках. Еще весной он перестал бороться, сквозь щели пола полезла трава, печь посыпалась рыжей трухой, на потолке разошлась черными разводами плесень.
Яна удивилась, узнав, что они поучаствуют в похоронной процессии дома. Стала гадать, что же станет символическими похоронами? Ручной разбор бревен, удары спецтехники или сожжение? А еще можно сделать общую фотографию и после всего посадить на опустевшем месте деревья.
Толпа собиралась перед мертвым домом. Прямо у крыльца белел большой пень срубленного тополя: от него шел тонкий запах, древесная сладость, перебивающая пыльную.
Дом действительно был когда-то красив: во лбу двускатной крыши – резное солнце, весь лицевой фасад украшен деревянным кружевом, свесы кровли – металлическими полосами с дырчатым узором. Крыльцо, видно, было богатым: ажурная резьба, перила, балясины, но теперь резные столбцы покосились, а ступени или вовсе рассыпались в крошку и разнеслись по округе ветром, или их все же кто стащил на растопку.
Когда-то богатый, крепкий, величавый дом теперь опал набок, задрал угол крыши к небу. Деревянная резьба сияла на солнце светлым, а под ней тянулась богатая ажурная тень, и черного кружева на доме было больше белого.
Яна почувствовала, что вся кожа у нее влажная, будто ее только что подняли с речного дна. Она никогда не жила в частном доме, не ездила в гости в деревню, и все же при взгляде на мертвый дом ощутила потерю – точно пробежало по душе исконное русское эхо родства с кем-то, с чем-то…
Яна попросила Саныча сделать фотографии еще относительно целого дома.
Собралось все село. Дети, не признавая смерти, бегали вокруг и кричали, подскакивали задать вопрос про фотоаппарат.
– Сейчас будем дом этовать! – пообещал мальчишка в майке с желтым самолетиком.
– Сносить? – уточнила Яна. Потом подумала: откуда бы ребенку знать такие слова.
– Это не снос, – поправил местный батюшка. – Это вынос.
Его пальцы с выпирающими суставами дрожали, и он принялся медленно гладить бородку.
Первый ряд мужчин отняли у дома лицо, целиком, как съедобную стену пряничного дома, подставили под него плечи и понесли по центральной улице, точно гроб. Полетела пыль, зазвучали и скрип, и плач. Вперед всех мужиков вышла старушка с иконой Николая-угодника, рядом с ней пошла девчушка с датами жизни дома на деревянной же плашке. Надо же, подумала Яна, родился в 1914-м…
Прочие мужики, неясным количеством, подняли и с тяжелым усилием понесли по дороге другие стены. Женщины подхватили упавшие резные столбы крыльца, потащили попарно. Дети взяли стопки рассыпанных досок. Другие понесли окна, наличники, скаты крыши… Мальчишка с самолетиком вытащил из щепок упавшее деревянное солнце, словно снежинку, резанную из салфетки. За всеми, в самом конце, потащился старик с разбитым динамиком, из которого тихо полилась «Калинка» в исполнении балалаечного оркестра.
Яна промокнула на груди пот, прижав футболку, провела ладонью по лбу. Странность происходящего ощутилась легким головокружением. Что это все такое? Интересный выйдет репортаж, надо работать.
Процессия двигалась к деревенскому погосту очень медленно, словно нехотя, можно было успеть сделать хорошие фотографии и задать местным вопросы. Яна пощелкала перед носом разомлевшего на жаре Саныча, указала на ярких персонажей: иконка, табличка, колонка, иди-иди!
Сама Яна снова сжала кулаки, сделала липкий вдох.
На пляже Каспийского лежит камень. Невеликий, скругленный волнами, серый, с рыжими подпалинами ржавчины, словно родинками. Ветер, летящий со степей, шершавит каменные бока, а весенние разливы, подступая, облизывают его, унося в море песчинку за песчинкой… Так камень становится песком. Песок – часть камня, а значит, под ногами Яны теперь что-то родное, словно квартирная пыль, бывшая когда-то частичкой тела.
Люди вокруг – чужие хрусткие рубашки, воздушные блузки, пропотевшие футболки – сначала вызывали отторжение, но, стоило принять себя частью этой толпы, смириться с неизбежностью общности, они все слились во вполне сносное целое.
«Я – камень, но я – человек в толпе».
Яна сглотнула без слюны, включила диктофон и сунулась с вопросами к женщине в полоске черной сетки на голове, может, что-то объяснит?
– Нынче у нас уже третьи похороны, – сказала та. – В прошлом месяце хоронили школу. В июне – почту.
На вопрос о том, что будет после, мужчина в клетчатой «недополо» ответил:
– В бывшем сельмаге накроют стол: картошка с селедкой, пирожные с магазина, бутылки «Столичной» – ради гостей.
– Нет, на месте дома что будет?
– Да ничего пока, пустота.
Во всех ответах сквозило смирение, все глядели в будущее – не дальше вечера. И как-то стало Яне нехорошо от всего, так закипело от жары, что по телу пошло жжение, как от острого, а следом – нездоровый морозец, как при лихорадке, когда, будучи в горячке, чувствуешь из ниоткуда взявшийся невозможный холод.
Процессия шла. Воздух вдруг посвежел, полегчал. Облака в душном небе внезапно створожились в тучи, закрапал холодный дождь. Песчано-глиняная дорога осклизла, поползла в стороны. До того припорошенные песком, омылись на поверхности круглые камешки, заскрипели под подошвами.
«Отработаю – и домой», – успокаивалась Яна. «Камням все нипочем», – успокаивалась Яна. Она облизнула губы, и дождь показался соленым на вспотевших губах.
Дорога вскоре обернулась рекой жидкой глины. Ноги у всех поехали по сторонам. И дорогу вдруг опрокинуло взад-вперед, будто балку качелей-балансира. Дом на руках мужиков закачался, задвигался от обочины к обочине, словно битый корабль на глиняных волнах.
Старушка сунула икону под кофточку, припала на колени, хватаясь за грязь. Женщины присели на столбы, которые несли. Дети растянулись по доскам. Мальчишка выпустил солнце, оно, кружась как тарелочка фрисби, отлетело в полынный гребень. Старик уронил и разбил поющий динамик.
Яна спрятала диктофон в карман джинсов и тоже прижалась к земле ладонями, затем лбом и коленями, не думая, встала в самую безопасную позу покорности и раскаяния. Земля уже остыла от капель, но каменные кругляши под пальцами ощущались еще горячими.
Несколько минут – и ветер подвинул дождливую тучу дальше, к реке. Вернулась жара. Те, кто смог упасть на колени, повредились меньше: только отерлись от грязи, подняли упавшее – грязное грязными руками из грязи.
– Полный зихер! – ругнулся старик на сломанный динамик и пнул его дальше на обочину.
Мужики, оставшиеся на ногах под частями дома, побились об острые углы, друг о друга. Но все снова собрались в единое целое и пошли на погост, который виднелся впереди на пригорке.
Прошли мимо церкви, организованной в бывшем магазине. Яна наговорила в диктофон: «Синее одноэтажное здание действительно выглядит как сельский магазин, только над крыльцом закрепили квадратную арку из арматуры, кинули поперек нее три доски, на каждую поставили маленький бутафорский куполок,