Добился. В 1994 году в составе экипажа атомной подлодки Б–414 участвовал в походе к Северному полюсу, где впервые российские подводники подняли Андреевский флаг. Тогда Андрей отличился во время настоящей, не учебной тревоги – смог предотвратить пожар в первом отсеке. В поход ушел инженером гидроакустической группы, а сошел на пирс ее командиром.
Старпомом лежавшей теперь на дне лодки Андрей стал в 1999 году, после Высших специальных офицерских классов. Когда предложили – летал! Принято называть экипаж по имени командира: кузьминцы, лячинцы. Надо же, у него будут рудковцы!
В этом мае ему исполнился тридцать один год.
За день до выхода на эти последние злосчастные учения друг семьи, Петя, советовал оставить флот: «На что живете? Зарплата учительницы математики и дары природы. Отпускные к бою курантов. Квартира нежилая, а вы с ребенком». Ради чего, говорил Петя, служить дальше? Андрей тогда ответил: «Не все измеряется деньгами».
Темнота и тишина ванной давили. Андрей включил свет, наследив мокрым на плитке, но желтый свет не спасал ни от чего. Постарался убить тишину всплесками, поднимал ладонь над водой, ударял легко. Но плеск воды пугал хуже темноты и света.
Замер. Померещился стук. Глухой – кувалдой по железу. Два длинных, три коротких. «SOS-вода».
Затих – перестал дышать носом, задышал кожей.
В тишине показалось, что за дверью ванной, за дверью квартиры хрипят шаги. Ходит кто-то, кто готов наказать за возвращение с лодки.
Утром Андрей ушел позже всех: дождался, пока все, кто сможет узнать, стянутся к пирсу. Незамеченным добрался к заливу, ждал у подножия сопки, грубой и колкой, как застывший грудой цемент.
Белой пеной закипало сизое море. Спрятавшись в него, Андрей подобрался к сине-белому пятну теплохода, который снизу казался растворенным в воде.
Ровно в десять теплоход «Клавдия Еланская» двинулся в координаты морской боевой славы, к месту гибели «Тумана» и «Пассата». Плыть до лодки и стоять над ней, лежащей на дне, с родственниками не решились, боялись, что кого-то на борту не удержат: после почти десятидневного мучительного ожидания и веры в чудо все начали осознавать, что их мужчин уже нет на свете.
Андрей следовал за теплоходом на расстоянии, приподнимал над водой лоб и глаза, рассматривал женщин с красными огоньками гвоздик, мужчин в форме. Где-то там были психологи, родственники команды, представители городов и организаций, желавших как-то помочь людям и флоту. Фотографов и телевизионщиков пустили мало – по просьбе родственников, никто не хотел, чтобы их в горе видели и снимали посторонние. Где-то там была Таня.
Небо лежало ясным. Ветер пах йодом и сосновой смолой.
Когда теплоход остановился, заиграла музыка, а потом вниз полетели цветы, закачались морем, как ветром на поле. Андрей смотрел из-под воды на падающие черные штрихи стеблей. Цветы не тонули, а просто лежали пятном, словно море тщетно пытались по-детски зачиркать, выместить на него обиду.
Даже духовой оркестр не смог заглушить протяжный сжимающий звук: плач и стон сотен людей, прерываемый иногда криками: «Врача! Врача!»
Вдруг женщина в длинном черном пальто повернула голову в сторону Андрея, ее лицо направилось на него как прожектор, как локатор системы наведения. Он не видел ее взгляда, но слышал выпущенную ракету крика. Женщина упала без чувств в чьи-то руки.
Андрей скрылся под водой и поднялся, только когда «Клавдия Еланская» двинулась в сторону берега.
Гвоздики качались на волнах. Красные бутоны слипались и мялись. Листья их мерещились острыми спинными плавниками пикши, словно и цветы вынужденно становились рыбами. У Андрея под нижней челюстью тоже краснели нежные жаберные лепестки.
Домой пришел вечером. Митя спал, сели с Таней на кухне.
– Видеть этих людей невозможно, – сказала она, упав на кухонный табурет. – И слышать – никаких сил. Одни радовались, что сын идет на флот, лишь бы не Чечня, думали, живой сын будет. Другие из Чечни уже вернулись, а его нет…
Андрей молчал.
Таня рассказывала и смотрела в стену, на перекрестие обойного орнамента:
– Родители ехали, надеялись еще, что живой, внук передал для папы два рисунка. Такой… Два заката: один такой уже поздний, другой ранний. Ну и опустили рисунки в море с цветами.
– Теперь трижды в день служат панихиды.
– В раю, в раю… А вот приехали сюда, комнату сына увидели… Невестку спросили: «Горячую воду дали, потому что мы все сюда приехали?» Она кивает… Человек – копейка…
Закипевший чайник засвистел. Андрей положил Тане вместо одной две ложки сахара.
Организовано, по ее словам, было все очень хорошо. Каждому написали на листочке номер каюты, по судовой трансляции сообщали, где можно выпить кофе и чаю, когда пригласят на обед, куда можно обратиться за медицинской помощью.
– Помощь даже звать не нужно было. Недалеко от меня упала в обморок логиновская беременная жена. Оператор какого-то телевизионного канала, бросив на пол камеру, стал поднимать ее. К ней уже бежали врачи. Так стыдно мне не было никогда…
Потом Таня рассказала, как после прибытия на берег всех посадили в автобус, отвезли к месту будущего памятника экипажу, чтобы под траурные строки песни «Прощайте, скалистые горы» заложить первый камень в основание.
– Вот эта, которая «Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход», – запела Таня шепотом.
Он остановил:
– Да, знаю.
Но она продолжила, вдруг громче, специально напористо, перескочив через пару куплетов:
– «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня!»
Андрей посмотрел на нее тяжело.
Таня сказала с неожиданной обидой:
– Ты никогда и не возвращался с нее. Кормилица наша, кормилица. Много она кормила? Иногда рассказываю тебе про сына, а вижу: ты там. Встанешь и пойдешь к телефону, как будто нет меня…
Он смотрел на нее молча, поблескивал щучьими глазами: такой она казалась миниатюрной в его клетчатом свитере и его же зеленых спортивных штанах, но столько в ней было жизни, обиды, боли, огня.
Волнуясь, она всегда тянула свитер поверх поджатых коленей, вот и сейчас обратилась камнем, поросшим мхом. Клипсы, которые носила эти дни для Андрея, теперь сняла ради солидарности со всеми – неуместно.
– Пообещали выплатить зарплаты мужей за десять лет.
– Что? – не поверил Андрей.
– Она вышла так к командующему и говорит: мой муж пошел на повышение, он был бы капитаном первого ранга и мы собирались служить еще десять лет, потому что моему мужу сорок лет, а службу он очень любил и хотел служить, и вот она ему сказала: дайте теперь мне зарплату моего мужа за десять лет. Это, если восемь тысяч в месяц на год, а потом на десять лет умножить… В долларах больше тридцати тысяч выйдет.
– Всегда говорят «мы».
– Что?
– Она сказала: «Мы собирались служить». Всегда женщины наши говорят: «Мы служим».
Таня выпустила ноги из-под свитера, придвинула табурет ближе, чтобы дотянуться и обнять голову мужа.
– И сказали, что дадут. Он так и сказал. За десять лет дадут всему экипажу зарплату ее мужа, представляешь?
Андрей не представлял, молчал.
– И квартиры дадут в регионах где-нибудь, если кто захочет уехать. Да все захотят. Как тут жить можно? Теперь в смысле.
– Заплатят, если тело найдут? Или как? Ведь скоро доставать будут.
Таня пожала плечами. Скажут, конечно, что всем, ведь они все там вместе и разом, но все равно будут опознавать, вести списки. И ничего, что не всем повезло просто захлебнуться, кто-то сгорел в ноль, кого-то вынесло в море.
Но что помешает сказать, если не найдут тело, что человека не было? Сбежал, предал, исчез. Экономия же.
Андрей представил, как черная толпа набросилась в том зале на выступавших, обрушила ненависть за долгое молчание, за многодневный обман – есть живые, есть связь, есть стук, есть шанс…
И попросили денег, да. А что еще они могли взять, если расправиться с виноватыми тут же, на месте, нельзя?
Поселок переполнен людьми, съехались родители моряков, друзья, все, кто смог… В других квартирах яблоку негде упасть, не оставляют вдов без внимания ни на минуту.
Андрей был рад, что к ним никто не приехал. Его мать и сестра жили далеко, в чебоксарской однушке. Но мама звонила