В первый вечер мама почти кричала:
– Смесь страха, горя, боли и надежды, этой долбаной надежды. Достанут – не достанут, дышат – не дышат. Говорят, что надежда умирает последней. Ну ее к черту, пусть умирает первой!
Андрей представлял маму: в привычном рыжем кресле, как она оттягивает телефонный провод до того, что пружина расходится в прямую веревку. Ему хотелось выхватить трубку, кричать в ответ: «Я живой, мама! Живой!» – но условились с Таней не говорить, выждать. Андрей думал, а вдруг он умрет не сегодня завтра?
Тане эти разговоры давались тяжело, она делилась со свекровью тем, что переживала, пока сама не знала:
– Да, с тех пор как сказали, что лодка легла на грунт, к ДОФу подойти невозможно, придавливает. Хуже, чем в морге… И связи никакой, под воду ни письмо не напишешь, ни по телефону не позвонишь. А мне сразу сказали: АПК на грунт не ложатся…
Голос мамы почти всегда заканчивал разговор твердой фразой:
– Я считаю, что они ушли в длительный поход. За нас, за Россию.
Когда узнали, что на лодке нет никого в живых, она пообещала скопить пенсию и издать памятную книгу, чтобы ребят не забыли.
Таня взяла в ладони лицо Андрея, пальцы ее заскользили по щербатой коже:
– Да и не надо денег, – сказала она искренне. – Они никто не взяли бы, если бы им мужиков вернули. Ты вернулся у меня. Мне ничего еще не надо.
Андрей выскользнул из ее рук, встал, закашлялся.
Она продолжала:
– И не нужны деньги никакие, главное, что ты живой!
– Живой ли… Полуживой. Не живой.
Погас свет, и словно вмиг стало холоднее.
– Отключили. – Пошла Таня с кухни. – Надо Митю еще одним одеялком накинуть.
Андрей зашел в ванную, сделал несколько вдохов под водой, потом обтерся полотенцем и прокрался в спальню. Прилег поверх одеяла к накрытым Тане и Мите. Митя сопел во сне, и дыхание его оживляло черную тишину.
– Ты снился в первые дни после, – зашептала Таня. – Смотрел на меня глазами, будто наполненными темной морской водой, и твердил какое-то время, говорил, чтоб я запомнила, 11:28…
Андрей стал гладить ее по волосам, чтобы скорее уснула. Почувствовал, что волосы мокнут от слизи ладоней, убрал руки ниже, обнял через одеяло. Широко, обоих сразу.
Таня помолчала, а потом продолжила:
– Особенно сильно мучил запах твоих вещей. Думала: надо будет избавиться от них, но как? Это как мазохизм: знаешь, что тебе сейчас будет от этого очень плохо, но не можешь противиться… И вдыхаешь. И плохо.
– Спи, – попросил Андрей, раз объятия не усыпляли.
– Думала, не смогу подойти к Мите, так похож на тебя… – И она говорила еще, а он не смел останавливать.
Почувствовал, как от слов ее погружается на самую большую глубину в жизни, и в посмертии этом странном – самую большую.
– Он еще тут? Не уехал? – вдруг спросил Андрей вполголоса.
Таня ответила:
– Здесь. Штаб в ДОФе сегодня. – И заснула.
Андрей осторожно вытащил из шкафа комплект парадной формы: надел на белую рубашку черный галстук с золотого цвета закрепкой, накинул тужурку, захватил белую фуражку, тихо вышел из квартиры.
На поселок шла гроза. Где-то вдалеке тянулся, редко повторяясь, громовой раскат. Звук вдали напоминал тот, что возникает при варке яиц: они мелко скачут в кипящей воде по дну кастрюли, скорлупа стучит «тр-тр-т-т-р-р», вода мутится, бурлит.
Андрей подобрался к Дому офицеров с реки. На втором этаже черного куба здания горел оранжевый свет. Прижавшись к стене под единственным раскрытым окном, можно было расслышать смесь мужских голосов, похожую на низкое мушиное жужжание.
Войти через дверь? Зайти и сказать: «Я ветеран ваших действий, про нас нельзя забывать!» Вряд ли открыто. Вблизи опознают, у семьи будут проблемы. Выйдет ли выбраться и скрыться?
Андрею пришла идея.
Влажные руки скользили по бетонной стене. С разбега до подоконника допрыгнуть не получалось. Тогда Андрей облизал ладони густеющей на воздухе слюной, а затем выбросил длинный тяжелый язык в сторону раскрытой оконной рамы. Раздался стук, словно птица ударилась о стекло. Голоса наверху затихли и снова продолжили разговор. Андрей подтянулся на языке, уперся сапогами в плешь штукатурки и сел на ржавый подоконник, скрытый тенью задернутой шторы.
В небе закипала вода, потом словно начали бросать цинковые ведра, ломать дерево в щепки, двигать мебель, хлопать дверями, и наконец появились молнии: яркие, мерцающие.
В комнате зажужжали громче. Андрей рассчитал периодичность молний, а затем принялся скрестись по подоконнику и стеклу, потом ритмично постучал. Стук прервал разговор. Послышалось: приближаются шаги.
Андрей снялся с подоконника, выпрямился напротив окна, сунув ногу в прореху штукатурки. В этот миг штора отдернулась в сторону, тут же – вспыхнула молния, а следом грохнуло наверху разом и железо, и дерево!
Триумф: все в комнате вдруг увидели в оконном проеме освещенный молнией силуэт в форме. Высветился и исчез (на самом деле упав под окном на асфальт). В комнате завопили. И мужские крики страха были приятнее горестных женских криков.
Андрей поднялся на ноги и побежал. Бежал все быстрее, улыбался все шире: совершённая детская шалость приводила его в восторг. Скрылся в деревьях, побежал по воде вдоль реки меж камней, прекрасно ориентируясь в темноте. Дышалось тяжело, но плыть не спешил, жалел форму. Дальше Заречной улицы все-таки замедлился, отложил фуражку на камень и упал в мелкую воду. Холод омыл голову, тело, стало легче дышать.
И восторг смыло. Как же Андрей устал от серого гарнизона, полярной ночи и отдаленности от России! Но куда ему ехать отсюда? В двадцать пять летних градусов Азовского моря? В какой бочке ему туда добираться? И вовсе как потом жить – вечной семейной тайной?
Вспомнились мужские крики ужаса при виде его, чудовища!
Вспомнилось, как Таня говорила: «Когда ты замужем за военным, ты знаешь: может случиться все что угодно». Она подсознательно готова ко всему, у нее с Андреем на глазах каких-то одиннадцать лет назад погиб «Комсомолец». Она готова.
Андрей повернулся, посмотрел, как на животе рябит речная вода между двух рядов золотистых пуговиц. В воде ему было хорошо, в ней его место.
Вечером следующего дня Андрей принес домой двух метровых сайд, а Таня принесла новости: вдруг стали обходить соседей погибших моряков, опрашивать вдов, кто был у кого на иждивении, записали даже тех, кто не был связан с командой никакими семейными узами и официальной регистрацией брака, кто просто любил друг друга, у кого воспитывались чужие дети.
– Даже детей с прошлых браков записали, кому мужики платили алименты… Всем, сказали, помогут. Надо же, так взялись чего-то!
Андрей покачал головой и срезал головы сайдам.
Перед сном он попросил жену не отдавать Митю утром в сад, а позволить им провести день вдвоем.
– Если спросят, скажешь: оставила с температурой у соседей, да и не спросит никто, за своими бы уследить. – Андрей долго укачивал сына на большой подушке, потом подложил под Танину руку. Она не возразила просьбе, наоборот, воодушевилась, сказала, что тогда поедет проведать девчонок в больнице Мурманска: уже двоих увезли с сердцем.
Возбужденная, она долго не могла уснуть, вспоминала, кто едет утром в город, что можно вкусного сложить в передачки. Андрей подумал: как она общается с подругами? Представляет, что и ее мужа нет, вживается в горе, которого избежала? Тем лучше.
Утром Андрей вышел с Митей к заливу. Сначала спящего его нес на плече. Плечо от тепла маленького тельца горело.
Почти возле берега Митя проснулся, сонно последовал за тягой отцовской руки. Тер глаза, дергал колкие завязки синей шапочки с мыском, тянул в сторону легкий капюшон болоньевой рыжей курточки. Потом указал пальцем на лодку, которую вдруг заметил на песке.
– Да, лодка! Митя поплывет сейчас! Да?
Андрей вытащил к воде старую дюралевую лодку «Ерш». Зеленая ее краска затерлась серыми полосами, под дощатым полом заплескалась вода, предупреждая о протечке. Но Митя был маленьким, лодка не почувствовала веса, когда отец посадил его на лавочку перед мутным ветровым стеклом.
– Плывем?
Андрей сбросил вещи под камень,