С моря прилетал сладковатый холодный ветер. Промелькнул над головами бурый силуэт травника.
Андрей повел лодку вдоль берега, придерживая из воды за теплый металлический край: так он мог опускаться для вдоха под воду. Митя смело рулил, качался из стороны в сторону, оборачивался на папу и улыбался. Когда руль ему наскучил, он подошел к краю лодки, стал гладить округлые заклепки, единственное закрепленное на боку весло, похожее на мокрое перышко.
Андрей проговаривал ласково все свои действия, чтобы Мите в пустой лодке не было одиноко:
– Веселко, да. Руль, Митя, руль! Смотри, кто летит! А на горе цветочки, да?
На скале качалось желтое пламя золотарника, показывалось из-за карликовых ив и берез. Белели пятна мха, зрели ковры черники. Цвел северный август.
Море мелко рябило. Лодка слабо покачивалась. Начался мелкий дождик, но такой, сквозь солнце. Андрей подозвал Митю придвинуться по лавочке, надел ему капюшон.
Вот вырастет Митя, подумалось, и Таня скажет ему, что папа утонул в море, будут вместе вспоминать. Эту поездку на лодке он, к сожалению, вряд ли запомнит…
А то не дай бог пойдет учиться на подводника. Каково ему будет слышать на плацу, что, если станет плохо служить, отправят на Север, а там твой родной дом, где погиб отец? Не пустит его Таня.
Дождь отошел, и над водой встала блеклая радуга. Да не одна – две. Андрей не видел такого над поселком ни разу до этого года.
За два дня до выхода Андрея в плавание, вечером, Таня вышла на балкон и увидела кроваво-красный закат, который сопровождался двойной радугой. Ее так впечатлило это зрелище, что она позвала мужа. Он пришел с Митей на руках, которого как раз укладывал, и они втроем долго стояли на балконе, наблюдая за этим чудом природы.
Андрей заплакал. Вытянул руки, опустился под воду несколько раз и смыл слезы.
Потом заглянул в «Ерша» – и то ли сильно качнул его, то ли с мокрыми волосами напугал сына, но Митя вдруг прыгнул к стеклу, бросил на него ладошки и закричал. Словно отчаянно захотел вырваться с лодки, хотел – и не мог.
Андрей успокоил его и развернулся к берегу.
Море оставалось позади. Где-то там, совсем близко, за поворотом, лежали черные рыбины субмарин, вдоль трапов бились растяжки с их именами, несли сторожевую вахту в будках подле лодок Женька, Шура или Марат… И где-то там, совсем недалеко, лежала команда, неукомплектованный экипаж.
Море оставалось позади и звало.
«Ерша» вернули на камни, пошли домой. Митя спрашивал, когда они поедут на машине времени. Надо же, вспомнил, как ему обещали путешествие на папиной «семерке» – из домашнего снега в крымские цветы бабушки и дедушки.
– Теперь уже скоро, – заверил Андрей и все смотрел, смотрел на сына, осознавая, что видит его последний раз.
Вечером уложил его и Таню, вернувшуюся усталой, молчаливой, но удовлетворенной своей полезностью, в натопленной плиткой комнате.
Затем отдышался в ванной, накопил сил – написал и оставил на кухне под пустой сахарницей записку. Хотелось сказать что-то душевное, важное, но правильных слов, конечно же, не находилось. Написал: «Отчаиваться не надо».
Взял в прихожей пару метров бельевой веревки в мотке, чтобы закрепиться, не броситься за живительным воздухом вверх, сложил в пакет свое фото размером со спичечный коробок, убрал во внутренний карман рубашки на пуговице. Надел форму, в которой вернулся, стиранную зря. Долго и медленно закрывал квартирный замок.
Улицы поселка скрывал белый влажный дым. Как там в песне? «И в белых туманах скроются черные города…»
Андрей добрался до берега и вошел в море. Примерился: где она там, безносая, лежит на дне, гордость российского флота? Высота воды над головой стала расти: и двадцать метров, и пятьдесят, и сто восемь.
Щепки летят
День занимался пасмурный, работяги в утренней мути не сразу ее заметили.
Санёк уже сидел в тракторной кабине, Илюха только распахнул дверцу, да так и замер, не веря глазам. Метрах в десяти от тарахтящих кабин, на краю еще не тронутого леса, за волной ломаных веток показалась женская фигурка: тоненькая, острые белые плечи, неуместно обнаженная, а на копне волнистых волос круглая шляпа – воронье гнездо. Девушка прошла босыми ногами по режущим веткам, по сухой хвое, по колкой щепе, по щекочущей стружке мимо оранжевых стволовых срезов, свежих, сочащихся, словно принадлежащих не соснам, а боровым рыжикам, и остановилась перед грязными тракторными гусеницами. Работяги синхронно сглотнули. Девушка погладила свою белую грудь, затем протянула руку и поманила растерянных мужиков за собой.
День занимался пасмурный. Стволы бросали черные тени, ноги скрывал полумрак высокой травы. Серёга задумчиво сдвинул кепку на макушку, с досадой почесал морщинистый лоб. В его пластиковом ведре с шести утра не набралось и десятка грибов, хотя обычно богатый лес за пару часов позволял наполнить и ведро, и пару пакетов. Лес кормил семью Серёги уже много лет. Нынче же встретил тихим и пустым, точно из него исчезли и птицы с живностью, и даже грибы сбежали.
Грибник Серёга недоумевал: и обида засвербела, и осматриваться вокруг перестал, потому не сразу ее заметил. Она вышла из тени ствола, высокая, строгая, в длинном деревянном сарафане, вместо волос по ее плечам лежали пушистые еловые ветки. Увидев девушку, грибник уронил ведро, забыл обо всем и послушно последовал за девичьими глазами.
День занимался пасмурный. Лесовоз стоял на обочине, наклонившись к лесу, словно присел и спрятался. Но группа активистов его нашла: четверо мужчин появились из побережного тростника, перебежали дорогу, двое сразу встали перед кабиной, третий сзади, возле торчащих из кузова стволов. Один постучал в кабину.
– Тебе чего? – показался заспанный работяга.
– Документы на вывоз есть? – спросил его Марк, невысокий, костлявый. Неизменно в джинсиках и дутой красной жилетке на клетчатую рубашку, словно выскочил из фильма про лесного воина из орегонского Тэнглвуда.
Толян его, конечно же, угрозой не счел, усмехнулся, заметив торчащий из рюкзака плакат, сто раз уже казанный здесь: «Спасем лес!» прописными зелеными буквами.
– Ты кто такой, чтобы документы спрашивать?
– Тогда вызываем полицию, ей покажешь.
За спором не сразу ее заметили. Она выросла из-под земли, опутанная цветущим розовым вьюнком, точно завернутая в одеяло, дождалась, пока все по очереди увидят ее, улыбнулась так, что головы мужчин опустели, и двумя ладонями поманила за собой в лес.
Мерещилось всем разное, но вокруг для всех все медленно померкло до полной тьмы, а потом мужчин вывели на солнечную поляну, рассадили по трухлявым пням и давно упавшим, позеленевшим стволам.
На поляне от пасмурного дня прятался настоящий душный август. Сразу стало печь макушки, щеки, ноги в обуви словно загорелись.
Мужчин было много, несколько сотен. А странных лесных существ – еще больше. Они приводили на поляну каждая своего пленника и замирали возле них, будто врастали в землю корнями, готовились сторожить. Их было много, словно кольев в частоколе, за которым теперь всех заточили.
Часть лесовух выглядели похожими на женщин, часть – имели обнаженные тела, другие прятались в деревянных нарядах – сарафанах, платьях, рубахах. Вместо волос носили еловые лапы, ветки и шишки, а поверх – птичьи гнезда и трухлявые пни.
Часть не были похожи ни на что, так – разноформенные коряги, – и, только хотелось их мысленно очеловечить, представить верхнюю часть головой, сучок – носом, а дыры – глазами, тут же коряга, скрипя, поворачивалась и теряла всякую схожесть с людьми.
Некоторые обернулись разными вещами из дерева. Трех мужиков-сельчан пригнала на поляну пара березовых декоративных ложек. Маленькие, но тяжелые, они летели за мужиками и щелкали их то по затылку, то по щекам, подгоняя в нужную сторону. Когда их пленники уселись на подушке желтого мха, ложки победно отстучали в воздухе мелодию.
За следующей парой мужиков припрыгали и встали подле два деревянных надгробия, оба – резные столбики из шаров и кубов с двускатной крышкой, украшенной резьбой, только без икон и крестов, вросли в землю и тут же покосились, словно стояли на местах не первую сотню лет.