Солнце еще подвинулось, чуть померкло. Ничего из ожидаемого не происходило. Мужчинам разрешили поменять позы, лечь, но их на поляне было так много, что усесться и улечься удобно получалось с трудом. Марк спустился с пня на землю, подложив свернутую жилетку, оперся спиной на трухлявый сломанный ствол. Он постарался расслабиться: подставил жгучему солнцу лицо, представил, что изначально сам, добровольно пришел на это место – решил просто отдохнуть на поляне от работы, людей, борьбы и жизни.
Остальные пленники, кажется, занялись тем же – принятием ситуации, наблюдали за окружающим и, проговаривая, примирялись.
Послышалось, один сказал другому:
– Смотри, тетки проходят сквозь всё как через туман!
– Да-а… Призраки ебаные.
Лесовухи, свободные от караула, действительно двигались сквозь поваленные деревья, кусты, сквозь торчащие корни свободно, бесплотно, хотя были созданы из такого же твердого дерева. Иногда двигались плавно, а иногда рывками, будто их перебрасывал ветер.
Вскоре задвигались все: пришло время накормить живых пленников. Появилась вода, сизая черника, бордовая, словно кровавые капли, брусника, лесная земляника и серовато-белые кустики ягеля, напоминающие кораллы.
Деревянные ложки подносили еду и воду пленникам прямо к губам – если те возмущались, били их по лбу.
Женщина с сухими ветками осины вместо рук поднесла плошку с холодной водой группе рыбаков слева от Марка. Вид ее был удивителен, но не пугающ: так естественно осина продолжала женские тонкие плечи.
Напугало зрелище слева – там сидели два водителя, которым не повезло остановиться и зайти на минутку в лес по нужде, – им воду поднес деревянный скелет.
Марка и Димаса напоила Вьюна. Марк придержал ее березовый побег, когда та наклонилась поставить перед мужскими ногами плошки, молодые листья ласково прошлись Марку по ладони. Димас что-то у Вьюны спросил, Марк даже пропустил, что именно, и она неожиданно ответила не только словами на букву «д», словно не только в теле, но и в разуме еще сохранила недавнее человеческое.
Тогда Марк снова попытался поговорить с ней, хотел понять, как она мыслит, они все, понимают ли, с какими людьми пытаются торговаться.
Вьюна стала объяснять то, что думала:
– Добра держатся, а от зла удалятся! За доброе дело жди похвалы смело!
Димас засмеялся, послушав ее: «В лесу кто-то сборник пословиц и поговорок потерял?»
– Дуракам закон не писан, – попытался Марк ответить Вьюне в том же стиле.
Она отчаянно замахала руками, продолжила, начав от волнения «декать»:
– Да добро добром длатят!
– Чаще длом, – возразил Марк.
Вьюна посмотрела в ответ беспомощно, в ее деревянных неморгающих глазах выступил сок, на лбу, выскочив, щелкнула трещина. Вьюна с гулким стоном улетела в лес, а к Марку и Димасу придвинулся скелет, щелкнув деревянными зубами.
– Достаточно! Довольно! – взмолился женский голос, это рыбаки дергали осиноворукую девушку за доски сарафана и смеялись.
Игру прекратило глухое столкновение человеческих лбов и чего-то деревянного.
Внезапно все лесовухи повернули голову в одну сторону. Вслед за ними стали оборачиваться и заложники. За деревьями послышались сиплые мужские голоса: они выкрикивали имена и просили отозваться.
– Наши! – подскочил Санёк. – Наши! Наши!
Лесовуха в сарафане шагнула к нему, глянула жестко: убежать не дам.
Тогда Санёк снова сел, но отчаянно заголосил:
– Сюда! Мы здесь!
Когда за тонкими елочками показались мужики в робах и «защитке», закричали и многие другие, на поляне возникла хоровая мольба о спасении.
Лесовухи почему-то не принуждали никого замолчать, просто наблюдали за тем, как вышедшие из леса мужики, продолжая звать Санька, Миху, Арика, Филю, обошли людную поляну по кругу, как слепо оглядели ее словно пустую.
– Они нас не видят, – понял Марк.
– Как забор невидимый стоит… – заметил Димас, но крикнул вслед ищущим еще несколько раз.
– И не слышат. Не дери горло.
Один парень подскочил, рванулся мимо стражницы в лес, но вскоре ударился о воздух, упал, обернулся и встретился глазами с лесовухой. От взгляда он снова обмяк, лицо его утратило всякое выражение.
– Давай! – Указала ему лесовуха пальцем-сучком на прежнее его место.
Парень сел, уставился под ноги, рука его принялась нежно гладить мох на стволе.
Мужики в лесу покричали, поискали и затихли. И вокруг них снова встал тихий безлюдный лес. Пленники заметно поникли.
А Марку вдруг померещился откуда-то снизу долгий, протяжный вздох, звук будто утягивал провалиться глубже, в черную пустоту между корнями пня. Марк встал, долго стоял и боялся сесть.
Когда стемнело, во мраке засияли экраны телефонов. Без связи из них можно было добыть только загруженное в галерею: бытовые фотографии, видео с близкими, кто-то сажал батарею, отвлекаясь простыми играми.
Вскоре многие начали мерзнуть.
– Можно мы хоть костер разведем? – спросил Илюха у скелетихи.
У той, казалось, аж расширились глаза от возмущения. Она, видимо, хотела отрицательно помотать головой, но переборщила с эмоциями: ее череп флюгером закрутился на позвоночном столбе.
Опустилась густая ночь. Послышался тихий мужской плач.
– Дети, – прокомментировала его лесовуха-близнецы.
Мужики мерзли и не могли заснуть. Влага от мха, от старого дерева сочилась сквозь одежду, обволакивала бедра ледяной сыростью. Марк обессиленно сел, и пень, сначала казавшийся мягким, теперь колол и давил тело, на нем чувствовался каждый узел, каждый бугорок на коре. Ногами вдруг стало страшно пошевелить: под слоем мха, травы, запрелых иголок мерещилось что-то живое – жуки или змеи?
Марку пришлось долго себя успокаивать, убеждать, что ничего страшного нет. «Я просто часть леса» – сработало для него убеждение.
Уснуть всем удалось, только преодолев мужскую гордость и предубеждения, сев рядом и прижавшись друг к другу, почти в обнимку. Сон утянул в черноту, пахнущую гнилью замшелых коряг, едкой смолой и сладкой ягодой, грибной прелью.
Засыпать, отдавшись лесу, было страшно, но все заснули.
Утро пришло холодное и мокрое. Дышалось холодно, но легко. Одежда сделалась влажной, трава, мох, дерево – все, чего касалась рука, отвечало холодной влагой. Марк посмотрел на мокрую руку, отер ею лицо. Подумал: хорошо, что есть вода, но плохо, что она повсюду.
Есть холодные ягоды и пить ледяную воду не хотелось. Многие отказывались, потому что их желудки – после жареного и домашнего – болели от природной пищи.
Время шло, мысли густели, словно смола. Внутренние ритмы приходили в единство с ритмами леса. Воздух, нагреваясь к полудню, казался густым, как бабушкин, настоящий деревенский кисель. Дышишь – а в легких оседает едкая паутина. Кожа покрылась липкой пленкой и пятнами. Глаза устали от всматривания в зеленую глубь. Над головой ветви сплелись в решетку, небо – лишь синеватые осколки между тяжелыми хвойными лапами.
Марк пристально наблюдал за лесовухами и в итоге заметил, что те помогают окружающему блюсти лесное расписание: одни танцуют по поляне и поют песню, чтобы вовремя закрылись цветы одуванчиков, другие уходят сопровождать на охоту лисиц.
До этого, во время полубессонной ночи, Марк узнал, что пение соловья начинается во втором часу, тогда же на опушке просыпается лесной жаворонок. Сверял, рассматривая циферблат на руке в лунном свете. Около трех часов ночи слышно иволгу и кукушку. Марк не сильно разбирался в птичьих голосах, но эти как-то узнал…
Вот теперь вдруг легко назвал: над поляной слышится зарянка с ее «тик-тик-тик-цир»! А вот и пеночка – «тень-тень-тень», – будто кто-то тихонько стучит по стеклу…
Внезапно поверх птичьих песен полился женский крик. Это был живой, настоящий голос.
Все, кто слышал его, приподнялись. «Тима! Тимоша», – звала женщина, словно искала в лесу кота. Пробралась же как-то по разбитой тяжелой техникой дороге, по ямам, где машины теряют колеса, через лежащие штабелями сосны, взрытый тракторными гусеницами ягель…
Этот Тимоха, узнав голос, бросился навстречу, но невидимая стена снова не выпустила его с поляны. Он называл женщину по имени, но она, стоя совсем рядом, не увидела и не услышала его.
Лесовуха дернула Тимоху за плечо от стены и вдруг показалась ему в образе точной такой же