– Денег, сказали, дадут, да на что хватит тех денег? Мне звонят и спрашивают, чем занимаюсь. Отвечаю: «Мою и вою, мою и вою».
Она же рассказала про кладбище, мимо которого они с мужем приехали: вода не обошла и мертвых – кресты и оградки после стихии заметно покосились.
– С голыми руками приходим в этот мир, – заметила женщина, – с голыми и уйдем. Мне давно сказали эту фразу, а теперь всем городом научимся…
– Ничего, – вздохнула Раиса. – Невозможно приходить в ужас каждый день. Как-нибудь.
Она вернулась через соседнюю улицу. Там в огородах на деревьях нашлись дохлые псы, где-то унесло ворота, сарай, черешню. Подумалось – теперь в дождь они все не заснут, станут сторожить реку.
Асфальт размыло в крошку. На улицах после всего остались оспины – рыжие лужи, в них болтался мусор – привычно, как до наводнения. В одной всплеснула хвостом мелкая рыбешка, Раиса вздрогнула.
– Не вздумайте ловить такую, – строго сказал крапчатый полицейский, проходивший мимо, тот самый, приезжавший еще посуху, – инфекцию схватите! Тут даже у заразы зараза! Всякое плавает: размытые туалеты, выгребные ямы, свалка…
Но Раиса видела в луже только запертую рыбу, булькающую в глубоком центре и ползающую на боку по мелкому краю. Рыбе некуда было спастись от неминуемого колеса мусоровоза.
Раиса нагнулась и схватила рыбу, та билась, колола плавником ладонь. Пока удалось медленным больным шагом донести ее по воздуху до большой отходящей воды, рыба уже обмякла.
– Есть у тебя тачка какая? – постучала Раиса к Тарасу в дверь.
У того моментально просветлело лицо, словно он сразу понял, зачем пригодится тачка. Действовать решили сразу, не откладывая. Только спустились сумерки, завезли железный ковш на колесе прямо к заиленной лестнице в Раисиной кухне.
Тарас не сказал ни слова, раскрыв одеяло и увидев во влажной постели Марину в испарине, побелевшую, словно картофелина, замоченная в банке на раковине уже несколько дней. Не сказал ни слова, поднимая ее, болезненную, почти невесомую, в одеяле на руки, спускаясь с ней вниз, усаживая в тачку, – боялся, что Раиса передумает, оставит девочку на суше, тем самым приговорив.
– Ты сильный, шоль? – одобрила Раиса его усилия, а потом, когда Марина оказалась в тачке, спросила, кутаясь в шаль: – Куда везем?
Тарас ответил тихо, поглядывая на спящую пассажирку:
– Окунь стоит у затопленных деревьев, коряг на дне. Может, у камней и в ямах… Но ей сейчас – просто к воде.
Пришлось из тачки переложить на намытый мусор, зайти, утопая, в вязкую холодную грязь и подтянуть ее ближе к мутной воде, подтолкнуть так, чтобы отдать реке голову, тело, ноги. Кожа засверкала отрастающей чешуей. Волосы огрубели, осклизли. Исчезли руки и ноги, появились плавники и хвост. Марина раскрыла глаза, словно восторженная, покатилась глубже в воду и тут же исчезла в реке.
– Заразы кусок! – поджала губу Раиса. – Даже не простилась.
Она подумала вдруг и прочувствовала до глубины души, что в жизни ее без Марины не осталось совсем ничего.
Но потом Тарас позвал ее домой на горячий суп.
До точки
Стоял студеный сентябрь, с города дул сладковатый химический ветер, и по лесной траве волоклись влажные опавшие листья.
На поляну, утопающую в золоте вечера, опустилась с неба большая птица, пробежалась босыми ногами по жухлой листве. Зазвенели колокольчики в лентах ее волос, забренчали золотые привески-солнышки на груди, застучали друг о друга перстни на пальцах ног. Алконост раскрылась листом папоротника из наклона, перебросила за спину пшеничные волосы и, приосанившись, выставила на голове чуть съехавший золотой венец.
Ей нравилось прилетать первой, ходить одиноко по классу, слушать шелест еще зеленых, но с вплетением желтых прядей берез, безопасный гул далекой опасной трассы, стрекот кузнечиков в холодной проволоке травы.
Она села на подбитую молнией березу, вцепившись когтями в кору и содрав охристые наросты опят. Сладковато запахло грибами.
Вдалеке показалась иссиня-черная птица. Сирин упала на землю метеоритом, встала, отряхнулась. Крылья, сросшиеся с руками от плеч до запястий, опустились и сошлись концами за ее спиной. Тугая черная коса блестела, цокали длинные серьги с месяцами, бликовали бляхи да каменья на парчовом налобнике.
Алконост отметила это:
– Вся такая бимбо сегодня! А где твой чокер?
Сирин присела рядом с подругой:
– Они все какие-то с кольцами, мне сегодня не нравятся, вообще хочу чисто дефолтный ошейник.
Послышалось: по далекой трассе с львиным рыком несется грузовик.
На поляну слетелись остальные птицы: заглушили заполянный шелест, и гул, и стрекот.
Жар-птица мелькнула кометой, упала в траву, поднялась дергано. Ее золотой павлиний хвост топорщился сломанным зонтом, не желая складываться, от эмоций хозяйки он разгорелся, ей пришлось делать дыхательную гимнастику, чтобы потушиться. Усевшись на березу нога на ногу, она вытащила из-под крыла золотое яблоко. Отерев о перья, вцепилась в него зубами.
– Хочешь? – поймала она взгляд Гамаюн.
Ту принесло на поляну горячим вихрем, теперь она приводила себя в порядок: распутывала перевившиеся цепочки, раскладывала каштановые кудряшки по синим перьям.
На предложение Жар-птицы замахала руками:
– Нет-нет, никаких больше наливных яблок! Вчера с них крутила такие бочки и штопоры!
– Главное, чтоб вертолеты не ловила.
Жар-птица продолжила завтрак.
Гамаюн вздохнула, а потом завела обычную песню:
– Ох, чует моя гузка сегодня что-то нехорошее…
– Будто бывает иначе! – саркастично заметила Царевна Лебедь, царственно проплывая мимо. Она не прилетела, а гордой медленной походкой, словно птица по водной глади, пришла с пруда.
Вместе с ней на поляну явилось белое зарево: словно тысячи жемчужин, низанных на ее платье, двенадцать ниток жемчуга на груди и налобная перевязочка с серебряными лунницами поверх белых волос сами источали сияние.
Царевна Лебедь встала на кочку в луч заходящего солнца, сложила руки скромным замочком, звякнув бубенчиками на рукавах, брякнув лунницами в ушах, украшенными мельчайшей зернью и сканью, опустила глаза. Ей эта поза казалась очень красивой – в пятне солнца она ярче сияла.
– Киа! Кья! – разнесся сорочий стрекот.
Сорока прыгнула с неба, как с ветки шишка, уселась на траву, продолжила дымить зажатым в губах вейпом. Выпустив облако квасного пара, спрятала вейп под крыло, потерла черными ладонями белую лысую голову.
– Спать хочу, пипец, – потянулась она крыльями и руками вверх, взметнув запястья в браслетах из проволоки и бисера.
Увидев наливное яблоко, стрельнула его у Жар-птицы и взялась рвать с некусаной стороны.
Вечер густел. Сковорода ночи подпекла городское прозрачное доселе свечение, и оно побелело.
Феникс прибежала от опушки на своих двоих, пояснила:
– От страха, что опаздываю, сгораю и падаю… Дважды уже…
– Да успела, успела, – подвинулась Жар-птица по стволу, уступая место сестре.
Алконост скучающе скребла когтем по коре. Учение воспринималось ею скучной повинностью: все одно и то же, там и так же. Только лес за последние несколько лет поредел, больше замусорился, пропах сладкой химией и бензином. Болото, как есть болото! Алконост все сравнивала с водой, словно была рождена не только для воздуха.
Стоило ей представить, что вот так, как нынче, будет всю-всю жизнь или просто очень долгую часть этой бесконечной жизни, становилось жутко, но тут же спокойно от грядущего предсказуемого постоянства.
Мельтешением летели мысли и о том, останется ли до большой перемены в буфете брусничная пицца, мечталось о кофе с лесной земляникой и о смузи из солнечного света.
Ежедневная девчачья болтовня одноклассниц шумела неразборчивым гулом, подобным гулу дороги:
– Поющие в кринжовнике, чесслово.
– И спрашивается, напуркуа?
– Я отойду, под кустом каштаны посадить.
– Мне по сараю вообще!
– Р-р-р-мяу – это котопес, а ты дева-птица.
– Да ты не выкупаешь!
– Эпикфейлом стало то, что я забыла сумку.
– Это, блин, премия Дарвина.
– У него самооценка не то что нулевая, там минус сто.
– Омагат!
– Ты чё там угораешь?
– Да блуперсы в тиктоке…
– Это шляпа, а не серьги!
– Купила в летном перелете.
– Тебя ща байконурят с березы…
– Э, так не базарь!
– У меня с такого знатно подгорает.
– А мы орали с этого как чайки!
– Завтра с лд идем в кино.
– Разве не я твоя лд?
Пусть болтают, думалось, только бы никто не трогал, не дразнил, не лез с разговорами про шампунь для перьев, не заметил, что из венца вывалился рубинчик… Не устроил бы учитель