В момент, когда прозвенел звонок – на железнодорожном переезде за лесом затрещал сигнал, – за ветку сосны над поляной схватилась охристая, пшеничнокудрая Стратим: опаздывала, летела спешно. Она сделала пару вдохов, приходя в себя, а потом грациозной пушинкой спустилась вниз.
В эту секунду зашумели деревья, задрожала земля. Зазвучали украшения птиц: зазвенели бубенцы, заиграли колокольчики, забренчали височные кольца, забренькали фибулы, затенькали шумящие перстни с подвесками, забряцали бляхи налобников, залязгали обручи, зазвякали бусы…
Но звон не помог, появилось зло: вырос на поляне дряхлый старик с косматой бородой. В лохмотьях, горбатый, с головой, заросшей сединой, словно замотанной паутиной, бровями косматыми и верхними веками длинными-длинными – они тянулись до земли и волочились за стариком как фалды, собирая за собой ветки, семечки, листики, с кожей грязной и зашарканной до корост.
Взмахнул руками старик, и взошло из-под земли рассохшееся пианино на звериных одряхлевших лапах. Лак инструмента давно сошел, клавиши обсыпали иголки и семена. Показались рядом с педалями жирные поганки. Красные стрелы спиреи подперли клавиатуру.
– Здравствуйте, Михавладисергдмитриевич, – вяло проговаривая, поприветствовали птицы учителя, усевшегося на пень, и все восемь нехотя начали распевку под его игру.
Губами шлепали «пр-р-р», поднимая тональность, от чего нос нестерпимо чесался. После пропевали скороговорку: «От топота копыт пыль по полю летит».
– Мы птицы, вообще-то, а не лошади! – как всегда, возмущалась этому Сирин, все улыбались.
Пели без рвения, автоматически. Губами выдавая нужное, а прочими всеми частями тел подмигивая друг другу, глядя по сторонам, щипая, царапая понарошку, подтанцовывая, перебирая, срывая ягоду с куста, подпиливая когти и еще, еще многое, чего не видел учитель.
Алконост снова тосковала: за какой ерундой проходит ее золотая юность!
И какое бесполезное выходит на уроке пение! Ее особую личную силу, удивительный голос, кто-то чужой пытается огранить берегами, а за поворотом пустить поток в нужное себе русло. Голос, рожденный быть морем, пытаются сделать рекой.
И словно бы от этого ограничения нельзя никак отойти. Вот закончишь здесь – делай что хочешь. Останутся ли силы чего-то хотеть? Построение этих незримых берегов отнимало все время, что есть. А может быть, Алконост хотела бы с кем-то встречаться? Ей не нужен ни царевич, ни принц – просто веселый парень, с которым можно обсудить первый сезон сериала про треугольник… Как же хочется кофе! И пиццу, пожалуй… А чем там, собственно, кончился первый сезон сериала?
После общей распевки стали петь по одной.
Хотелось скорее отстреляться, и птицы спорили насчет очереди так остервенело, что Феникс несколько раз, переволновавшись, сгорела, тут же возрождаясь из горячего пепла. Ее и пропустили вперед, чтобы не спалила поляну: возле нее уже тлели трава, листва.
Старик с длинными веками то играл, сгибаясь над клавишами корявым деревом, то вскакивал, подходил к поющей птице, гримасничал перед ее лицом, показывая ртом нужную позицию губ.
– Где твоя опора? Пой животом! Пой макушкой! Тянись за звуком! Тужься! А сейчас – крякая! Где твой купол? Натягивай звук на воздух! Пой в маску! Живот! Макушка! Зубы! Как вы можете петь такую музыку, если двигаетесь как мороженые курицы?
Он то морщил лоб, то поднимал косматые брови, пытаясь заразить Феникс, а заодно остальных своей одержимостью. Класс вроде кивал, но, стоило учителю отвернуть раковины ушей, снова принимался за всякое: за обмен вкусностями, за сплетни, натирание украшений, переписки в зеркальцах.
– Опять мне этот липецкую роспись прислал, – показала Стратим зеркальце Сороке. – Может, уже сходить с ним в рестик?
На экране горели нарисованные пурпурные ягоды на фоне изумрудных листьев, однозначно приглашая перекусить.
Сорока цокнула:
– С кем, с этим лешим? Чоканушка, что ли?
После Феникс к инструменту вышла Алконост. От старика снова почуялись земля и гарь. Снова подумалось: вот бы класс учила петь молодая приятная женщина, показывала пример собственным волшебным голосом! Да кто пойдет работать в лес за три мухомора?
Алконост запела. Совсем не так, как могла бы, не так, как хотела, – а так, как должно было понравиться старику: то оживленно, то задорно, то восторженно высоко.
Он слушал, слушал, потом все равно поморщился:
– Пойте еще веселее! И ничего, что вы птица печали, барышня, старайтесь!
– Светлой печали, – мягко напомнила птица.
И постаралась петь еще веселее, но лишь потому, что не могла петь от сердца.
После вышла распеваться Сирин. И ее старик часто останавливал, делал замечания, просил повторить фрагмент, подходил и, корректируя осанку, трогал оперенный живот.
– Ведь ваше имя созвучно с именем коварной Сирены! Не срамите имя! Учитесь соблазнять и сулить человеку что пожелает, а в нужный момент… Ха! – Старик выкинул вперед кулак.
Сирин тяжело вздохнула – вышло со свистом, как у глазированной свистульки.
– Песни ваши должны поражать, ошеломлять! – напутствовал старческий голос скучающий класс. И чем дольше длился урок, тем агрессивнее становились его призывы: «Выбивайте из колеи! Шокируйте! Ослепляйте! Сражайте наповал! Веселите! Веселите!»
Он тихо рычал и сжимал кулаки, уже окончательно накрутив себя.
Вскоре снова обратился к классу, подкинул коряги рук в небо:
– Песня должна рождать великую радость! А после – восторг, экстаз!
Алконост подумала, что неживая театральная радость вряд ли кого-то доведет до экстаза, ей вспомнились звезды, которые смеются с раскрытым ртом на камеру в шоу. Остальные птицы тоже вслух усомнились: хмыкнули, пропустили смешок, «агакнули».
Тогда старик призвал к тишине:
– Ну-ка, не гамаюнить!
Гамаюн даже вздрогнула.
Оборвался шепот, остановилась вся фонящая ерунда. Затих весь металл, и замолчали все прочие украшения, отгоняющие тьму.
Только полилась музыка, ее источник осушил резкий крик:
– Хватит!
На поляне стоял птицелов-подросток в кумачовом худи, длинном – до вытянутых колен синих джинсов. На груди его сверкал треугольник светоотражающей ткани. Разношенные кроссовки, рюкзак без логотипа, отросший «бокс», светлые – то ли сонные, то ли пьяные – глаза.
Руки подростка лежали на полуспортивном луке из черного сплава. Наконечник стрелы, сулящий глубокие долгие раны, смотрел в землю, но тетива была захвачена и натянута. Птицы оглядели поляну – ее окружила высокая навесная сеть. Солнце село за серо-красные тучи.
До прихода птицелова Алконост была мыслями где угодно, только не на поляне, а теперь все, кроме поляны, исчезло. Заклинанием возникла просьба в мозгу: пусть лучше скучная школа всю жизнь, чем сейчас конец жизни!
– Учите их, учите, – заговорил птицелов агрессивно, – соблазнять, завлекать… – Он передразнил старика: – «Ослепляйте», «шокируйте»! Сколько пацанов с ума из-за них сошло! – утверждал так громко, словно в нем соединились все, о ком говорил.
Старик услышал неладное, попытался повернуться на пне, как скрипучая изба на ножках, закричал:
– Скорее, поднимите мне веки!
Но птицы не шелохнулись – испугались, что старик в самом деле убьет пришедшего. Но тут старик повалился в траву со стрелой в груди. Тело его ушло под землю вместе с пианино и поганками, словно потонуло.
Девушки завизжали.
Зазвучали в лесных коридорах крики других: соловьиный «фиуть-трр», канареечный «тив-тив», синичий «тень-тень», «ин-чи-и-чи», «ци-ци-ци», «пинь-пинь-чрж» истерично и жалобно смешались в один ужасающий вой.
Парень поморщился от шума, снова положил стрелу на упор и пристрелил одну из берез, требуя: «Тихо все!»
По тому, как он отводил правый локоть, по отработанной стойке и удержанию лука, правильному выпуску стрелы, птицы поняли, что перед ними профессионал. Стрельба была бесшумной, только встреча березы со стрелой обозначилась громким «тук». А после воцарилась требуемая тишина.
Тихо трепетали тонкие юные березки. Молча краснела ягодами калина. Бесшумно желтели листья шиповника. Растениям нечего было бояться.
Алконост почувствовала, как лед растекается по телу: от макушки до оперенных живота и бедер, по коже голеней до когтей, прямо под перстни, и весь металл на ней леденеет и от холода жжется.
– Хочешь драгоценности? – Стала скидывать украшения Царевна Лебедь. – На, на, забирай!
Перед парнем попадали все серьги и кольца, браслеты и венцы, сверху Сорока кинула стеклянный бисер, который нежно любила.
Но птицелову ничего этого не было нужно: ни звездчатый колт с жемчужной обнизью, покрытой тысячами колечек,