Парень лишь зло посмеялся, переместил новую стрелу из колчана на упор.
Жар-птица бросилась наулёт, но на хмельную голову полетела криво и тут же упала обратно, вписавшись в дерево.
Тогда она дернула из хвоста перо, помахала им, разжигая, протянула подростку:
– Успех, изобилие, удача! Бери!
– А любовь принесет? – парень спросил саркастично и грустно.
Ветер уронил перо в холодную траву, и оно погасло. Наконечник стрелы снова посмотрел в лица девушек.
– Да ты рофлишь! – стонуще воскликнули Жар-птица и Феникс.
– Не надо, не надо, – нервно зашептала Сирин.
– Кто-то умрет, кто-то умрет, – запророчила Гамаюн.
Старик-учитель не в счет – завтра же, зараза, взойдет заново вместе с грибами.
Девушки отчаянно прижались друг к другу, опали на землю, закрывая головы руками и крыльями, стали настоящей стаей, единым комом.
Парень в худи был доволен. Каждую жертву рассмотрел с удовольствием, словно взглядом мог почувствовать мягкость девичьих губ, сухих или напомаженных разным розовым – креповым, арбузным, цветом «пунш» или «фламинго»; мог ощутить теплоту мягких перьев и кожи, местами в родинках, пятнышках, замазанных прыщиках; щекочущее касание ресниц и волос; словно нос его мог издалека поймать живой запах юных тел и нотки цитруса, миндального молочка, жасмина; слух мог уловить учащенный стук птичьих сердец.
И Алконост тоже подумала тогда, какие они все прекрасные, молоденькие, на самом деле не оперившиеся, как жалко ей всех. Представилось, что будет потом: березовый ствол под красной скатертью, табличка «скорбим», игрушки, цветы…
– Такие красивые все, – вздохнул парень. – Никогда такие на меня не смотрели, на меня и таких пацанов, как я… За всех разом отомщу! В каждую стрелу пущу!
Алконост думалось сразу о разном. Что выпуск и вход стрелы – это в каком-то смысле эротично; как встретят новость в родном гнезде; что обучение стрельбе – долгий упорный труд; что стоял бы стрелок метров за пятьдесят, у нее была бы пара секунд, чтобы увернуться от стрелы, стрела медленная, разве учтешь точно скорость ветра и скорость полета… А так – стрела угодит в убойное место, никаких подранков не будет.
– Вечно смотрите только вверх! Нет чтобы полюбить простого пацана. – Птицелов в порыве отвел обе руки назад. – Да, мы не купим вам ни золота, ни жемчугов, но мы… – Он не вспомнил хороших слов, будто вовсе лишился всего хорошего. Продолжил, глядя уже мимо всех: – Меня даже мать не любит… Ее никогда нет рядом, всегда на работе. А потом только: «Что задали в школе?», «Когда уберешься?»… Не хвалит, не обнимает, да даже не знает, чем увлекаюсь, что вот это…
Он оттянул свою кофту и посмотрел на принт-треугольник. «Я знаю этот сериал!» – хотела сказать Алконост. Но тут парень заплакал. И это пуще прежнего напугало: мужские слезы обозначили выход на грань.
– Что со мной не так? – спросил парень словно сам у себя.
С ним все было так. Алконост показалось, что его лицо ей знакомо, что она видела его пару раз в городе или на окраине леса, такое у него было обычное лицо, что можно было и спутать с кем-то, ошибиться, что когда-то видела. Обычное лицо. Симпатичное лицо. Обычное симпатичное юношеское лицо.
– А не тебе ли я давала номер своего зеркальца в пятницу?
Кажется, Стратим тоже признала парня или, может, спутала с кем-то.
Но парень подтвердил:
– Ха, чтобы потом посмеяться, правда? Такая, как ты, никогда не стала бы встречаться с таким, как я!
Стратим опешила и не ответила.
От слов подростка, горечи его интонации Алконост почувствовала в груди укол, и еще, и еще острый спазм – невидимая стрела жалости пронзала ее снова и снова.
Вдруг, чуть выступив вперед, Сирин запела песню. Начала тихо, а потом от волнения раскрылась, направила звук на пришедшего с луком. Это была песня прилежной ученицы: о счастливой жизни и о любви, сулила ровно то, в чем нуждался пришедший, должна была тут же прогнать из сердца услышавшего печаль и тоску. Девушки приободрились.
Но парень нахмурился:
– Чего раскрываешь рот как рыба? – не понял он. – Ну-ка, сядь ко всем!
Сирин опустилась между птиц, и они зашептались: песню ее мог услышать только счастливый человек, коим парень в кумачовом худи, видимо, не был.
Другие птицы тоже пробовали петь, но учение старика, очевидно, прошло бесследно: веселые звуки птиц звучали неуверенно, не давали эффекта. Песни только разозлили подростка.
– Что вы пытаетесь сделать со мной?
Он начал крутиться по поляне, перемещая прицел с одной на другую. Руки были заняты и нечем было вытереть плачущие глаза.
– Развеселить? Меня? Кого вообще могут развеселить какие-то песенки? Посмотрите вокруг! Реально хочется веселиться?
Он встал устойчиво, всхлипнул, собрался, словно забронзовел бездушной статуей, словно последнее живое в эту секунду вышло.
Сказал жестко:
– Убью вас всех, а потом себя!
Алконост подумала с внезапной нежностью, какие приятные, должно быть, на ощупь его светлые волосы, как крепко он держал бы в руке девичью ручку, какие смелые признания мог бы говорить этим звонким уверенным голосом. Почему не нашлось той единственной?
А теперь ему подавай убийство – высшую форму контроля над телом.
И еще – в ту же самую долгую секунду – Алконост ударила боль обиды: почему все сразу началось с этого предела эмоций, с этой безысходности, зачем нужно вдруг умирать? Почему парень просто не пришел познакомиться, такой пригоженький, с грустными глазами, никуда не позвал, не похвалил перья, не подарил леску с бисером, не угостил пшеном… Не просит ничего хорошего, вовсе ничего не просит, просто ставит перед фактом, что сделать ничего нельзя. Будь проклят юношеский максимализм!
Почувствовались горечь во рту и боль в груди, жжение во лбу – словно не у парня, а в голове Алконост накопились разочарование, и ненависть, и боль.
Она привстала на колени и запела, потом поднялась на ноги, потом расправила руки-крылья и пела, пела, невероятно печально, но впервые искренне, сожалела, страдала, оплакивала.
На поляне синела ночь.
Парень тыкал в сторону Алконост оружием, дышал тяжело, раздувая красные ноздри, потом опустил лук и вовсе выронил. Смотрел по сторонам пустеющими глазами. Начал неуверенно улыбаться. Наверное ему, теряющему память от волшебной песни, разноцветные девушки мерещились ангелами.
Увидев лук на земле, птицы бросились врассыпную, порвали сеть, побежали и полетели прочь, забыв обо всех брошенных побрякушках. По лесным сумеркам заметались лучи фонариков и фар, отражаясь от украшений, слепили глаза. Задрожали растения, испугавшись, что их потопчут. Где-то близко завыли печально сирены.
Парень в худи осел рядом с березой, улыбчивый и воодушевленный, словно крутился только что не вокруг себя, а на парковой карусели.
– Мне впервые так хорошо, – сказал он, упавший в благостное забытье, где из его души и мыслей вымели страшное, как сор. Его, убитого горем и собиравшегося убить от горя, теперь трогала как струну лишь светлая печаль, возникшая не то после наступления сумерек, не то от смолкания красивой песни.
Алконост посмотрела на мигающий огонек камеры, висящей меж сосновых ветвей: вот что точно ничего не забудет – камера. Подумала, как страшно теперь будет прилетать на эту поляну учиться, сможет ли вообще? Потом взгляд ее обратился на блаженную улыбку парня. Она решала и не находила ответа – можно ли простить его?
Вой сирен приблизился, словно встал за спиной. На кумачовом худи вспыхнула кроваво-красная точка прицела.
Неизвестный человек
Мы спешили к гостиничному крыльцу как могли: Петр Иванович, внезапно начав прихрамывать от усталости, я следом, мелко семеня, втыкаясь носками туфель в лужи. Дождь лил стеной; сильный, напористый, он ломал поля наших шляп и ощутимо давил на плечи. Ветер подгонял.
– Уеду от этого дождя к черту, – крикнул Петр Иванович. – Как там сказали? Теперь от Прибалтики и Львова до Самарканда и Бухары?