Эвелин, сердце сжавшееся от тревоги и ожидания, села на тяжёлое кресло у камина. Огненные языки играли на стенах, и каждая тень казалась живой.
Мораг вынула из-под мантии старинный кубок, из серебра с потемневшими от времени гравировками, и наполнила его тёмно-зелёным настоем из трав. Пахло горечью, пряностью и чем-то старым, почти запретным.
— Выпей, — сказала Мораг, протягивая кубок. — Это не просто напиток, девочка. Он откроет вам дверь к памяти, к тому, что скрыто под слоем вашего сознания. Не бойтесь того, что найдете.
Эвелин взяла кубок. Жидкость обожгла язык и горло, но в то же мгновение ей показалось, что весь замок, вся память замка и её собственное тело будто затаились, слушая её дыхание.
Мораг присела рядом, и её взгляд был острым, почти пугающе проницательным:
— Чувствуешь это, да? — шепнула она, так близко, что дыхание её пахло сухими листьями и лесной сыростью. — Однако…, тебе больше лет и на много. Ты сильная, выносливая.Твоя душа слилась с её, и это дар, и испытание. Ты ведь видела сны, там … откуда ты пришла?
— Да, сны были, всегда перед чем-то значимым, особенным.
— Всё так, всё так.
— Ты их все вспомнишь, понимание придет, когда найдешь триединый амулет своего рода. В нём сила, знание и… судьба. И пока ты не найдешь его, твоя память будет неполной. Я вижу, что он рядом, рядом с тобой, но ты его не видишь.
Эвелин глубоко вдохнула. Сердце колотилось, кровь заиграла в жилах: страх и трепет смешались с решимостью.
— Я найду его, — сказала она твёрдо. — И я пойму, кто я… и зачем пришла сюда.
Мораг кивнула, и её взгляд был холодным и проницательным:
— Тогда начнётся ваше испытание, леди Эвелин. И помните: сила и знание приходят вместе с ответственностью. Ваш путь только начинается.
Эвелин осталась одна, кубок в руке ещё тёплый, а в сердце — одновременно страх и решимость, ощущение, что теперь её путь — не только путь хозяйки, матери, женщины, но и путь судьбы.
Она так и уснула в кресле у камина. И снился ей сон…
Глава седьмая: Сон Эвелин (там, где началась нить).
987 год.
Деревня боярина Волкова встретила их настороженно, почти враждебно — как встречают призраков, о которых лучше бы не вспоминать. Было серое утро, то самое время, когда ночь ещё не отпустила землю, а день не решился вступить в свои права. Туман стелился по улице, цепляясь за изгороди и крыши изб, дым из труб поднимался неровно, тревожно.
Четверо шли по дороге медленно. Трое мужчин и одна девушка. Грязные, измождённые, будто вынутые из самой смерти. Их шаги были тяжёлыми, и всё же уверенными — они шли не как беглецы, а как те, кто имеет право вернуться.
Первым заметил их пастух.
Он прищурился, вгляделся — и резко перекрестился.
— Господи… — прошептал он. — Да это ж… да не может быть…
Старуха у колодца обернулась, глянула и выронила ведро. Вода разлилась по земле, но она не заметила.
— Волков… — выдохнула она. — Степан Волков…
— Ты с ума сошла, — отозвался кто-то из-за плетня. — Его ж убили. Сам брат его сказал.
— Брат? — хрипло спросила другая женщина, выходя из избы. — Младший, Андрей? Он же клялся. Крест целовал.
— Говорил, тело видел… — пробормотал мужик, снимая шапку. — Говорил, варяги порешили. Мы ж по нём тризну справили.
Степан остановился. Эти слова ударили сильнее, чем рана в боку.
— Видел тело?.. — глухо повторил он.
Эдвард шагнул рядом.
— Предательство редко останавливается на одном, — тихо сказал он. — Даже после смерти.
— Это он, — вдруг крикнул кто-то из молодых. — Это боярин! Гляньте — походка, рост… глаза!
Люди начали сходиться, медленно, полукругом, будто боялись подойти ближе. Кто-то плакал, кто-то пятился, кто-то тянулся рукой — и тут же отдёргивал её, словно от огня.
— Если ты Степан… — громко сказала женщина средних лет, выходя вперёд. — Скажи: как звали твою мать?
— Ульяна, — ответил он без колебаний. — Умерла на Покров, когда мне было двенадцать.
Толпа зашумела.
— А коня твоего первого? — спросил старик.
— Бурый. Утоп в половодье, — ответил Степан и вдруг сорвался: — Да что ж вы?! Живой я! Домой вернулся!
Словно плотину прорвало.
— Живой…
— Господи милостивый…
— Значит, не сгубили…
Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то упал на колени.
Они двинулись к терему — все разом, будто боялись, что если остановятся, видение исчезнет.
Терем боярина стоял, как и прежде, — высокий, крепкий, сложенный из тёмных сосновых брёвен. Подклет с узкими оконцами, над ним — горница, украшенная резьбой: солнца, птицы, звери, сплетённые в вечный круг. Крутая крыша из тёса, конёк — резной, в виде конской головы. Широкое крыльцо, отполированное десятками лет, помнило шаги хозяина. Внутри терема воздух был тяжёлым от дыма печей и запаха трав, мебели, дерева. Длинные столы, лавки, сундуки с тканями и медным посудом, на стенах — шкуры животных и обереги рода. Горница освещалась узкими оконцами, а в уголках стояли полки с керамикой и книгами в переплётах, пахнущих временем и пылью.
Дверь распахнулась.
На крыльцо вышла Марфа.
Она не сразу поняла. Сначала просто посмотрела — и замерла. Потом шагнула вперёд, словно не веря глазам.
— Нет… — прошептала она. — Нет, это не может быть…
Степан поднял голову.
— Марфа.
Её крик был таким, что у людей перехватило дыхание.
— Живой! — закричала она. — Степан живой!
Она сбежала вниз, спотыкаясь, прижалась к нему, рыдая, била кулаками в грудь — от боли, от счастья, от всего разом.
— Мне сказали, что ты мёртв! — сквозь слёзы. — Андрей сказал… брат твой… клялся, что видел тебя убитым!
Степан побледнел.
— Он солгал, — тихо сказал он. — Или хотел, чтобы я был мёртв.
Марфа вдруг побелела ещё сильнее. Рука легла на живот.
— Стёп… — выдохнула она. — Ой… больно…
Она согнулась, застонала, и крик уже был другим — первобытным, женским.
— Роды! — вскрикнула толпа. — Воды отходят!
— В избу её, скорее!
Марфа схватила его за руку с такой силой, что пальцы побелели.
— Не уходи… — прошептала она. — Не сейчас…
— Я здесь, — сказал он твёрдо. — Я никуда не