Даже самые сильные из европейских правителей располагали в ту пору скромными возможностями для изъятия прибавочного продукта (во всяком случае по сравнению с последующими столетиями). У них не было развитого фискального аппарата, учреждение новых налогов предполагало согласие сословий, что вело к длительному торгу. Более верный доход давали пошлины от экспортной торговли и потому власти делали многое для поощрения производства и вывоза товаров (классический пример дает законодательство английских королей), но «быстрые деньги» проще было взять у банкиров. С банкирами случались конфликты, но власти старались загладить их последствия. И если Жак Кёр, главный кредитор и казначей французского короля Карла VII, финансировавший его победу в Столетней войне, умер в изгнании, то Людовик XI его реабилитировал, возместив семье понесенный ущерб. Этот монарх имел заслуженную репутацию «короля-паука», раскинувшего свои сети и не знавшего жалости, но он показывал денежным людям, что им в королевстве ничего не угрожает. Тот же Людовик XI, обеспокоенный бесконтрольным вывозом золота из страны в виде платежей в папскую курию, попытался создать для этих расчетов банк под королевской эгидой. Но для его доверенных лиц эта задача оказалась слишком сложной, и дела вновь были переданы итальянским банкирам. Надо отметить эффективность папской финансовой системы, обеспечивавшей бесперебойное поступление средств со всей Европы, и ее тесную связь с развитием банковского дела. А Великая схизма, когда один папа сидел в Риме, а другой — в Авиньоне, и Соборное движение, создававшее альтернативные центры церковного управления, способствовали еще большему усложнению и совершенствованию системы клиринговых банков.
На Западе помнили, что «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное», однако богатство становилось все более легитимным в глазах общества. Теологи и доктора канонического права ослабляли запреты на коммерческий процент. Юридическая защита имущественных прав становилась все крепче, на их страже находилось все большее число юристов, выходивших из стен многочисленных факультетов права: только в XV веке было открыто три десятка новых университетов. Можно спорить о степени правовой защищенности человека в Европе того времени. Процесс над Жанной д'Арк не без основания считается символом несправедливости, однако где еще в мире, заполучив в свои руки опаснейшего врага, от которого надо было избавиться любой ценой, власти бы три месяца вели полноценное судебное разбирательство с опросом свидетелей и проведением экспертиз, выслушивали аргументы защиты, категорически отказавшись от применения пыток?
Как бы то ни было, в Европе на протяжении многих поколений оказалось возможным аккумулировать капиталы в руках одной семьи. И в этом была уникальность Запада, обеспеченная и правовой традицией, и самим фактом политического плюрализма в отсутствие единого сильного государства.
«Политической лабораторией» [14] называют Италию XV века, где одновременно соперничало несколько типов государственного устройства и несколько альтернативных путей консолидации страны. Но ведь то же самое относилось и ко всему Западу. Если взять лишь германский мир, то здесь императорская власть (на которую по-прежнему возлагались надежды в объединении страны) сосуществовала с владениями князей, многие из которых превращались в альтернативные очаги централизации, особый случай являли собой орденские земли, большую роль играли союзы городов и земель: Ганза, Швабский союз, но также и эльзасский Декаполис, союз шести лужицких городов, тирольское Трехградье и проч. «Мужицкую» альтернативу представляла собой разраставшаяся швейцарская конфедерация, бывшая привлекательной моделью власти для многих, например, для крестьянско-плебейских тайных объединений наподобие «союза Башмака», много веков существовала «крестьянская республика» в Дитмаршерне. Наблюдая удивительную пестроту политического устройства Запада, мы можем сказать, что из множества вариантов выбирались наиболее жизнестойкие или, несколько иначе, неудача одних форм не вызывала крах всей системы.
Политическому многообразию соответствовало многообразие экономических форм. Деньги неизменно «искали, где лучше», выбирая более удобную в данный момент область приложения. Если возникали трудности в кредитной сфере или в дальней торговле, то капиталы вкладывались в производство, что было более надежно, или в землю, что было более престижно. Препятствие редко преодолевалось лобовой атакой, торговые и денежные потоки предпочитали искать обходной вариант. С обмелением Звина порты Брюгге не могли принимать должного количества кораблей, и полюс европейской торговли и кредита был перенесен в Антверпен; заиливание русла реки у Эг-Морта на Роне обеспечило успех соседнего Марселя. Ужесточение цеховых регламентов в городах толкало купцов к переносу производства в сельскую местность или к освоению новых технологий, еще не охваченных корпоративной регламентацией. В итоге европейская экономика была открыта техническим инновациям в масштабах, которые историки, как правило, не склонны осознавать.
Европейская техническая мысль изобиловала проектами, зачастую предвосхищавшими будущие (наподобие летательных аппаратов Леонардо да Винчи), но XV век отнюдь не был эпохой непризнанных гениев. Европейские специалисты, востребованные всеми правителями, в том числе и за пределами Латинского мира (достаточно взглянуть на московский Кремль), обладали необычайно широким кругозором. Георгий Агрикола, обращаясь далеко не к гениям, перечислял, что должен знать горный мастер: помимо прикладного знания о горных породах, рудных жилах и растворах, необходимых для получения металлов, назывались философия («естественная история»), медицина, астрономия, «наука измерений» и «наука чисел», архитектура, рисование («чтобы уметь изобразить модели машин»), юриспруденция, особенно горное право. Изобретения и усовершенствования влекли за собой шлейф последующих изменений: от металлического чесального гребня, бумажных мельниц и сахароваренных заводов до валлонских доменных печей, использующих коксующийся уголь, металлических наборных шрифтов и колесного замка для аркебузы.
Мотивы изобретений были разными. Иногда важно было экономить время, например, при разгрузке кораблей в порту. Брунеллески за разработку портовых кранов для пизанского порта получил монопольное право на доходы от их эксплуатации. Солидные премии назначались Венецианской республикой за аналогичные изобретения. Иногда надо было удешевить процесс производства и обеспечить точность в работе — так мотивировали преимущества «ангельского искусства книжного теснения». Но чаще всего изобретения должны были обеспечить экономию рабочей силы.
В XV век Европа вступила в состоянии острого демографического кризиса, вызванного пандемиями, и начала выходить из него лишь к концу столетия. Дороговизна рабочих рук имела ряд важнейших последствий и для ремесла, и для сельского хозяйства. В городах власти пытались ограничить рост заработной платы и бороться с праздностью «здоровых нищих». Сельские жители — наследственные держатели земель под властью сеньора, арендаторы, поденщики — пытались улучшить свое положение, используя демографическую конъюнктуру. Сеньориальные доходы, напротив, снижались. В этих условиях феодальные землевладельцы иногда пытались пойти по пути сеньориальной реакции — усилить личную зависимость крестьян, чтобы заставить их больше трудиться или больше платить. Но это было чревато социальным