«Йоко-сан в спальне», – сказала она. Эллиот подошел к спальне и постучал.
«Это Эллиот, – произнес он через дверь. – Я буду ждать снаружи, пока ты не будешь готова меня принять».
Йоко отперла дверь. «Раньше я никогда не оставался в комнате только с Йоко, – писал позже Эллиот. – Джон и Йоко всегда были вместе. Это была их спальня, их гнездышко. Но Джона… там не было. Йоко выглядела опустошенной, разбитой, потерянной».
Первое, что сделал Эллиот в спальне, – закрыл шторы. Отчасти он опасался, что жильцы дома напротив позволят фотографам снимать, но также боялся нового нападения. В полумраке комнату освещал лишь большой телевизор, работавший без звука. Йоко лежала в постели, а Эллиот сел в плетеное кресло у ее изголовья. По телевизору без остановки шли репортажи – круглосуточные новости об убийстве и воспоминания о Джоне. А затем – бесконечные сводки об убийце, которым оказался бывший охранник с Гавайев Марк Дэвид Чепмен, предположительно поклонник Джона.
Когда Эллиот ненадолго оставил Йоко, он спустился в «Студию Один» и занялся организацией работы ассистентов, отсеивающих звонки. Он установил четкие правила: кто может беспокоить Йоко в спальне и что отвечать журналистам.
Поступил тревожный звонок. Администратор вестибюля «Дакоты» сообщил, что некий мужчина позвонил и заявил, что едет в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса, чтобы «закончить то, что начал Чепмен».
Эллиот немедленно связался с полицией Лос-Анджелеса. Его опасения подтвердились: в аэропорту задержали мужчину, ударившего офицера и поклявшегося «добраться» до Йоко Оно. У него было диагностировано психическое расстройство.
Йоко понимала, что должна рассказать Шону. Эта мысль парализовала ее, и она пока отложила разговор – слишком много неотложных дел требовали внимания.
«Когда Джон умер, я была настолько потрясена, что не могла пошевелиться, – говорила она. – От тебя ничего не остается. Я еле стояла на ногах. Но к моменту возвращения из больницы уже кто-то спрашивал: „Что делать с его телом?“»
Она распорядилась кремировать его в морге пригорода Нью-Йорка – Хартсдейле.
Стрельба вселила в Йоко страх, от которого невозможно было избавиться. Хотя они с Джоном наняли бывшего агента ФБР для охраны Шона, сами никогда не пользовались услугами телохранителей. Почти сразу же в квартире круглосуточно начали дежурить вооруженные полицейские – действующие и вышедшие в отставку. Было странно видеть людей с оружием в доме, посвященном миру.
Де Пальме и Геффену не удалось дозвониться до Ринго, отдыхавшего с женой Барбарой Бах на Багамах. Узнав о случившемся от падчерицы Ринго в Лос-Анджелесе, они немедленно вылетели в Нью-Йорк. Позвонив с таксофона в аэропорту, они связались с Эллиотом, который велел им пройти к черному входу «Дакоты». Эллиот провел их на грузовом лифте.
Ринго, пытаясь утешить Йоко, сказал: «Я понимаю, что ты чувствуешь».
«Нет, не понимаешь, – ответила она, – но я очень рада, что ты здесь».
Де Пальме также не удалось связаться с Джулианом. Йоко сама позвонила ему, но его отчим, который снял трубку, отказался будить Джулиана, потому что Синтии не было дома. Джулиан, которому тогда исполнилось 17 лет, проснулся рано утром 9 декабря. «Я спустился вниз, все шторы были задернуты. Я сразу почувствовал: что-то не так. Подглядел в окно – повсюду пресса. Я уже все понял, сердце подсказало. Но отчим ничего мне не сказал».
Отношения Джулиана с отцом были непростыми, но они постепенно налаживались. Они часто общались по телефону. В последний раз Джон играл ему песни из альбома Double Fantasy. Теперь Джулиан летел в Нью-Йорк. «У каждого в самолете была газета с фото отца и заголовками: „Джон Леннон убит“, „Расправа“. Это было тяжело», – вспоминал он.
Йоко отправила ассистента встретить Джулиана в аэропорту и проводить его в «Дакоту», где его сразу окружили поклонники и репортеры. Поднявшись наверх, он встретился с Йоко.
Позже она попросила Эллиота позаботиться о Джулиане: «Покажи ему Нью-Йорк… проследи, чтобы его не сфотографировали».
«Отчасти это была забота о Джулиане, но также и милосердие к себе, – пояснял Эллиот. – Йоко была не в состоянии поддерживать скорбящего подростка, сына Джона».
В Токио младший брат Йоко Кейсуке узнал о смерти Джона от знакомого журналиста. Он сообщил Исоко. На следующий день они вылетели в Нью-Йорк и сразу направились в «Дакоту». Позвонив в квартиру, они так и не смогли поговорить с Йоко – она не приняла их. Позже она объяснила, что еще не была готова к встрече.
В те дни в квартире побывали лишь самые близкие. Друг Йоко Сэм Хавадтой сидел с ней, пока она металась между слезами и оцепенением. «Мы все боялись, что она умрет, – вспоминал он. – Она была словно ледяная статуя. За этим было страшно наблюдать».
Йоко откладывала разговор с Шоном. «Я была как утопающий – у меня не было сил протянуть к нему руку, – призналась она Барбаре Граустарк. – А он так напоминал мне Джона. Поскольку Джон был очень близок с Шоном, я думала: „Без него мы больше не семья“». Что она могла сказать? Но сообщить сыну было необходимо, и она велела няне привести его в спальню.
Шон вспоминал: «Помню, кто-то сказал мне пойти к маме в спальню. В парке уже собрались тысячи людей, пели песни, все было в хаосе. Я чувствовал, что что-то случилось, потому что все вели себя странно. Мама лежала одна в постели. Я вошел и увидел рядом с ней газеты с заголовками, где упоминалось имя отца. Она сидела, молча смотрела на меня и наконец сказала: „Мне нужно тебе кое-что сказать. Твой папа умер. Его убили“. Кажется, она добавила „его застрелили“ или „убили“. Помню, это ударило меня как чертова тонна кирпичей. Первой мыслью было: „Боже мой. Ты же обещал, что не умрешь“».
Джон дал это обещание, когда умерла кошка Шона, Элис, и мальчик впервые осознал существование смерти. Они втроем были в родительской спальне, и Шон спросил: «А вы тоже умрете?»
Джон ответил: «Не волнуйся. Мы не умрем».
«Ты обещаешь?» – спросил Шон.
Джон повторил: «Не переживай, мы не умрем».
Шон не понял, зачем он это сказал. «Думаю, он считал меня совсем маленьким, и ему казалось, что слова не имеют значения. А вскоре он умер».
Обращаясь к матери и стараясь казаться взрослым, Шон произнес: «Ну, если он умер, значит, умер». Позже он объяснял: «Я хотел быть стойким. А она ответила: „Что ж, рада, что ты так воспринимаешь“… Она выглядела такой беззащитной. Тогда я подумал, что нужно сказать что-то хорошее, и добавил: „Не переживай, мам. Ты еще молода. Ты встретишь кого-нибудь“. Помню ощущение, будто водопад или торнадо слез вот-вот хлынет из меня. Я почувствовал, что меня накроет, и начал на цыпочках выходить из комнаты, чтобы она не видела, как я плачу. Потом помню, как бежал по коридору,