В первые недели после убийства Йоко не покидала «Дакоту» – лишь однажды Дэвид Геффен и Кельвин Кляйн тайно вывели ее через черный ход в ресторан. Они хотели дать ей передышку от непрекращающегося пения – «этой панихиды», как назвал это Геффен, – «и заставить ее хоть что-то съесть». В ресторане она была почти в ступоре.
Наступило Рождество. Йоко и Джон всегда любили этот праздник, а с рождением Шона он обрел новый смысл. Несмотря на депрессию, Йоко настояла на елке – с огнями и мишурой – для сына. Перед смертью Джон договорился о покупке щенка акиты для Шона на Рождество. Однажды утром Йоко сказала Шону, что в «Студии Один» его ждет сюрприз. Там он нашел щенка с лентой и запиской: «С Рождеством, от папы». Шон решил, что пса зовут Мерри Кристмас [35], и так его и назвали.
Йоко написала рождественское послание сотрудникам, извиняясь за бремя «внезапной травмы», но стойкость, которую она демонстрировала на людях, исчезала, когда она оставалась одна.
Никто точно не помнит, когда именно Йоко отправила Шона с няней в поместье в Палм-Бич. Это была его идея: он сам попросил уехать. «Я спросила зачем, – рассказывала Йоко, – и он ответил: „Во Флориде хорошая погода“. Но я поняла, что здесь ему было слишком тяжело».
«У меня остались хорошие воспоминания о Флориде, о времени, проведенном с отцом», – говорил Шон. Там были два бассейна, батут и океан. Йоко отпустила его, зная, что он сможет избежать нью-йоркской зимы и траурной атмосферы у «Дакоты». Позже она призналась, что ей самой было слишком больно находиться рядом с Шоном – в его лице она видела Джона. Шон значил для Джона больше, чем что-либо и кто-либо. Джон был его опорой, а теперь его не стало.
Уезжая с няней во Флориду, Шон прошел через внутренний двор «Дакоты» к ожидавшему его лимузину. «Я помню, как уборщик мыл пол мыльной водой, скребя щеткой, – вспоминал Шон. – Помню, как няня сказала: „Не дай ему это увидеть“, потому что это была кровь, которую смывали с земли. Она вела к лестнице. Я подумал: зачем она это говорит? Было так очевидно, что я услышал. Конечно, я это видел. Я чувствовал себя таким одиноким и напуганным. Помню коричневатую кровь отца, впитавшуюся в цемент, и уборщика, пытающегося ее оттереть. Я до сих пор вижу это каждый раз, когда вхожу в „Дакоту“. Прохожу мимо этого места – и снова все это перед глазами».
В Палм-Бич Шона отвели в его комнату в просторном доме. «Мой отец только что умер, а я остался один с няней и двумя телохранителями в этом огромном доме во Флориде. Помню, как страшно там было ночью. Каждую ночь мне казалось, что кровать трясется, и я не мог заснуть. Звал няню: „Опять кровать трясется“. – „Нет, это не так“». Наверное, это дрожал он сам.
Пугающие, одинокие ночи во Флориде оказались для Шона невыносимы. Он попросил вернуться в Нью-Йорк.
В середине января в продажу поступил номер Rolling Stone с фотографией Энни Лейбовиц на обложке. Изображение обнаженного Джона, свернувшегося калачиком вокруг Йоко, шокировало. Людям было тяжело видеть его таким уязвимым сразу после убийства. Некоторые сети супермаркетов отказались продавать этот номер. Лейбовиц пояснила в журнале: «Я пообещала Джону, что это будет обложка. Сначала сделала пробные снимки… Джон сказал: „Ты точно передала наши отношения“». Несмотря на запреты, тираж раскупили.
Пока публика либо рассматривала, либо избегала последних прижизненных фото Джона, Йоко – всего через несколько недель после его смерти – начала справляться с болью так, как всегда: с помощью работы.
Она вернулась в студию, чтобы завершить песню, над которой они с Джоном работали в роковую ночь. Текст «Walking on Thin Ice» теперь звучал по-новому: «Я плачу цену / За брошенные кости». Она пела:
Когда-нибудь я заплачу,
Но слезы высохнут – все равно как.
Когда наши сердца превратятся в пепел,
Это станет просто историей.
Когда Йоко не была в студии, она почти не выходила из спальни. Лишь изредка она появлялась на кухне или спускалась в «Студию Один». Поначалу ей было невыносимо видеть Шона, но она понимала, что обязана, и постепенно стала проводить с ним больше времени. Она старалась не распадаться на части при сыне, хотя иногда не выдерживала. Шон поступал так же. В присутствии матери он держался стойко, но, когда оставался один, плакал. Йоко повторяла себе: она должна выжить ради него.
Йоко проживала день за днем. Видя, как скорбят поклонники Джона – многие были безутешны, – она захотела лично поблагодарить их за то, что они разделили ее горе. Тщательно подбирая слова, она написала открытое письмо «В знак благодарности», опубликованное 18 января 1981 года в The New York Times и The Washington Post. В нем она благодарила тех, кто оплакивал Джона и присылал «письма, телеграммы и добрые мысли». Она просила дать ей время и добавила: «Я благодарю вас за то, что вы испытываете гнев из-за смерти Джона. Я разделяю ваш гнев. Я зла на себя за то, что не смогла его защитить. Я зла на себя и на всех нас за то, что допустили такое разложение общества. Единственная „месть“, которая имела бы для нас смысл, – изменить мир, превратив его в то, о чем мечтал Джон: место, основанное на любви и доверии. Единственное утешение – доказать, что это возможно, что мы можем создать мир на земле для себя и наших детей».
Она завершила письмо словами: «Помните: нет ничего, что нельзя было бы сделать. Представляйте. С любовью, Йоко».
Йоко понимала, что ее осудят за выпуск пластинки так скоро после смерти Джона, но ей было все равно. Она была уверена: Джон хотел бы, чтобы она продолжила их общее дело, и это помогало ей выжить. «Если бы мне пришлось сидеть в „Дакоте“ без дела – а я по натуре трудоголик, – я бы выбросилась из окна, – объясняла она. – Музыка была самым естественным выходом. Это часть нашей жизни. Надеть черную вуаль, уйти в горы или похоронить Джона на кладбище – для меня это было бы чуждо. Но вернуться в студию, где мы записывали музыку до последнего дня, – значит вернуться к семье. А