Йоко, как всегда путешествовавшая в окружении ассистентов, охраны, массажистки, различных друзей и членов семьи (и большого количества багажа, в том числе чемодана только для солнцезащитных очков и еще одного – для шляп), посещала открытия выставок и светские приемы. Она участвовала в вопросах и ответах, в публичных дискуссиях в музеях. Йоко также устраивала перформансы – например, разбивала вазу и раздавала осколки зрителям, говоря, что через десять лет они встретятся вновь, чтобы собрать ее обратно.
«За ней всегда тянулась репутация сложного человека, но теперь она будто специально старалась быть щедрой и открытой, – заметила Кёко. – Она поняла, что должна объясниться». Йоко давала интервью одно за другим. Даже последовала совету фотографа Боба Груэна – стала чаще улыбаться на фото.
Поклонники дежурили в холлах отелей, и она терпеливо раздавала автографы и позировала для снимков. Она наслаждалась вниманием и признанием. Это был триумф. Оправдание.
Йоко наслаждалась успехом выставки в Японском обществе, но каждый день продолжала жить с тенью смерти Джона и – как бы она ни сопротивлялась – с обстоятельствами, при которых она произошла.
Ей было невыносимо думать об убийце Джона, не то что говорить о нем. Когда журналисты спрашивали о нем, она обычно отвечала, что предпочитает думать о жизни Джона, а не о его смерти.
Но в тот год Йоко столкнулась с новой тяжелой проблемой. В 1981 году Марк Дэвид Чепмен был приговорен к сроку от 20 лет до пожизненного заключения. Теперь, отбыв 20 лет, он мог подать прошение об условно-досрочном освобождении. Йоко долго размышляла, что написать в письме для комиссии по условно-досрочному освобождению. Она зачитывала строки вслух Сэму и друзьям. Ее адвокат проверял черновики. Она сказала, что это самое трудное письмо в ее жизни.
«Это мой ответ на ходатайство об условно-досрочном освобождении, поданное Марком Дэвидом Чепменом, далее именуемым „подсудимый“, – написала она. Она не хотела печатать его имя. – Мне непросто писать это письмо, поскольку мне до сих пор больно вспоминать о той ночи и излагать свои мысли логично».
Она рассказала о том, кем был Джон и во что он верил. Затем перешла к личному: «Для меня он был второй половиной неба. Мы любили друг друга до последнего мгновения с пылом самых страстных влюбленных».
Она говорила о том, что потеряли Шон и Джулиан, что потерял весь мир. И выражала боль, которую испытывала, рассказывая, как пыталась с ней справиться.
Йоко боялась, что, если Чепмена освободят, это вернет «кошмар, хаос и смятение», которые она и другие пережили после убийства. Она завершила письмо словами: «Насилие порождает насилие. Если это вообще возможно, я бы не хотела создавать ситуацию, которая может принести в мир еще больше безумия и трагедии».
Чепмену отказали в условно-досрочном освобождении – и на момент написания этих строк ему каждый раз отказывали в ходатайствах. Однажды Йоко спросили, верит ли она в прощение. Собеседник отметил, что папа Иоанн Павел II посетил в тюрьме человека, который пытался его убить, и сказал, что простил его. Йоко ответила: «Я не папа римский».
Глава 30
Йоко по-прежнему считала себя женой Джона, несмотря на отношения с Сэмом Хавадтоем, которые длились уже почти 20 лет. Как и у любой пары, у них бывали размолвки, но со временем Йоко становилось все труднее ценить положительные стороны этих отношений. Сэма часто раздражало присутствие телохранителей, консультации Йоко с экстрасенсами и то, что он – по крайней мере, в глазах публики – будто не существовал.
The New York Times отмечал, что в статьях его называли «то ее бойфрендом, то спутником жизни, то представителем, то партнером, то менеджером, то ассистентом, то администратором по деловым вопросам, то тайным мужем». Слухи (запущенные одним из бывших друзей Сэма) утверждали, что они тайно поженились во время поездки в Будапешт.
Однажды репортер напрямую спросил ее об этом.
– Я не замужем, – ответила Йоко.
Сэм вмешался:
– Это вопрос восприятия. Мы счастливы. Живем вместе как парень с девушкой – да.
Но в основном Сэм оставался в тени, и его утомило быть «невидимкой рядом с призраком Джона». Однажды он все же попал на ее рождественскую открытку – правда, лишь в костюме Санта-Клауса.
Кроме того, он считал, что Йоко не признает его вклад в ее бизнес и творчество. Он жаловался, что его заслуги остаются незамеченными. Сэм вспоминал, как в середине 1990‐х за обедом поднял этот вопрос.
– Что значит – я никогда не отдаю тебе должное? – спросила она. – Я только что это сделала.
Сэм переспросил:
– Когда?
– На выставке в Уитни, – ответила она.
– Нет, ты не упомянула меня, – возразил он.
Это задело Йоко.
– Когда вернемся домой, я тебе покажу, – сказала она.
Дома Йоко достала каталог Уитни. В нем она написала, что во время обеда «с другом» ей предложили создать бронзовые версии ее ранних работ.
– Видишь? – сказала она.
С другом.
Сэм поддерживал ее после смерти Джона. Он был рядом. Он успокаивал ее, когда поступали угрозы. Он сопровождал ее, когда она наконец решалась выйти из «Дакоты», прикрывая от фанатов и папарацци.
С годами Сэм все больше помогал с бизнесом: вел переговоры, успешно возвращал украденные ценности. Встречался с юристами и деловыми партнерами от ее имени. Помогал в судебных делах и управлении персоналом. Он вдохновлял и даже организовывал создание ее работ – например, те самые бронзовые воплощения ее работ. Он выпустил альбом Every Man. Организовывал обеды, ужины и светские приемы. Он искренне заботился о Шоне и хорошо с ним ладил.
Но моментов, когда она наслаждалась его обществом, становилось все меньше. Критики с его стороны становилось больше. «Негативная энергия шла не только извне, но и из дома, – говорила она. – Я стала одной из тех женщин, которые боятся выражать себя».
Тактика выживания Йоко всегда заключалась в том, чтобы двигаться дальше, и она решила уйти от Сэма. Когда она наконец приняла решение, то действовала быстро и решительно. В отсутствие Сэма она поменяла замки во всех дверях их квартиры. Он был глубоко опечален, когда Йоко сообщила ему о расставании. Позже Сэм размышлял об этом: «Для меня эти отношения стали самым невероятным путешествием в моей жизни. Проблема в том, что, когда что-то рушится, люди сосредоточиваются на плохом. И я поначалу был таким же – в этом смысле я обычный человек. Но со временем… где-то после 60 лет я осознал, как мне повезло».
Он добавил: «У меня был человек, который любил меня долгие годы. У меня есть