Нелепая девочка стояла неподвижно и безмолвно, как маленькая колдунья, зажав ненужный колокольчик в кулачке. Веснушчатая мордочка ее утратила остренькое кунье выражение, вдруг похорошела, стала задумчивой и печальной.
— Ум ферцайунг, Фише! — разведя в стороны руками, проговорила она в следующий миг, отвешивая пруду и рыбам церемонный, как в театре, поклон. — Кайн Брод… Кайн Флайш… Кайн Футтер… Унд дер ганце Вельт — унглюклих! — она покачала белой головой. — О, думме, думме Фише! Ир зайт ви ди Лойте… Вас ферштэен зи? Нихтс! [75]
Она подняла глаза на Лодю и как будто удивилась, что он тут стоит. «Хальт, ду!» [76] — строго протянула она ему колокольчик и медленно, так, как если бы и верно около никого не было, точно лунатик, ушла между кустов к дому.
Лодя, недоумевая, постоял немного с колокольчиком в руке: он не знал, что подумать. Потом, стараясь не шуметь, он положил звоночек на место, прикрыл ящик и тоже пошел домой. Он шел шаг за шагом, и губы его шевелились. Как же так? Что она сказала? «Весь мир несчастлив»? Разве это правда? Разве это уже не кончилось? Разве тот шум, который доносится и сюда, в тихие кусты биберауского парка, со двора, с плаца, не дышит великой радостью, несказанным счастьем? И разве их счастье — счастье Лоди Вересова, счастье дяди Жени Слепня, счастье Кима Соломина и старшины Туркина, и Мансурова с Мандельштамом, счастье всех советских людей, и того негра на далекой восточнопрусской дороге, и той девушки в красной юбке, — разве оно несправедливо?
«Думме, думме Фише, вас ферштэен зи? Нихтс!» Очень жалко стало вдруг ему эту веснушчатую… За то, что она — немка!
———
У подъезда часовой остановил его. «Твоя фамилия Вересов? Приходили трое морячков, велели тебе вещь передать… Да, видать, убыли уже домой… До Кенигсберга, что ли…»
Лодя ахнул: вот всегда так… Это же старшина приходил проститься с ним, а он…
В бумажном небольшом тючке нащупывалось что-то твердое. Он торопливо развернул пакет, и даже уши у него загорелись. Два подарка лежали там: маленький Уинни Черчилль в виде бульдожки со своей пружинкой и «Катя Нина Таня Оля Тоня Валечка» — мансуровской изумительный финский нож, «пукка», с наборной ручкой. Под ним нашлась коротенькая записочка:
«Вересов, бывай здоров! Это от нас тебе на балтийскую память, потому — человек ты хороший. С коммунистическим приветом…»
Дальше шли три подписи.
Лодя долго стоял у окна в своей комнате и думал. «Странно, — думалось ему, — почему это так, всегда так? Почему от хорошего бывает сразу и так тепло и так грустно? И почему людям нельзя быть всегда вместе с тем, кто им дорог? Зачем, встретясь, они обязательно расходятся врозь? Зачем?»
Но, видимо, он и сам был как «думме Фиш»: не мог он еще понять многого, очень многого…
Так и не дождавшись появления полковника Слепня, он долго сидел вечером на одном из львов подъезда. Часовым нельзя разговаривать на посту, но ведь сегодня был такой день — победа! Они слушали через кусты, как невесть откуда взявшиеся артисты уже исполняли с эстрады частушки о взятии Берлина, о сержанте Кантарии, поднявшем красное знамя над куполом Рейхстага, о мире, который вот взял, да и начался… Слышно было, что моряки уже пляшут на новых досках эстрады «яблочко».
Да, армейская дисциплина явно смягчилась на этот вечер. Какой-то ефрейтор, пошатываясь, долго ходил по всему фольварку, заглядывал и сюда… Он все шумел, призывал не останавливаться тут, под Берлином, а идти дальше, «покуда в море не вопремся», «покуда — всё!» Он ходил, останавливая и солдат и офицеров, и его не взяли, не повели, как опасался Лодя, «на губу», а просто уговорили потихоньку пойти куда-нибудь прилечь отдохнуть.
«Скобелев это наш, — сказал, прислушавшись к происходившему, часовой. — Сильно на них обозленный, на фрицев: они у него дома всю его семью в сарае сожгли… Женку и пацанов двух…»
Лодя вздрогнул. Ему стало холодно. Нет, не стоило, пожалуй, ее жалеть, эту Лизелотту; может быть, пока она тут кормила своих рыб, какой-нибудь ее двоюродный брат или дядя сжигал в сарае этих Скобелевых… Женку и пацанов…
В комнатке диван был застлан простыней, понакрахмаленней даже давешней скатерти — полотно прямо скрипело от тугости; даже у Мики ничего подобного он не видел. Перед тем как ему лечь спать, в дверь постучалась старая Трудэ. На не очень понятном немецком языке она произнесла целую речь. Она просила молодого господина первую половину ночи спать, по возможности, на одном боку «дизэн Софа́», а вторую половину — на другом: тогда пружины будут снашиваться равномерно… Потом она показала юному господину умывальную комнатку. Идя оттуда, он увидел на кухне веснушчатую Лизелотту: сидя у открытого окна, она молча слушала музыку. «Ауфвидерзэен, ду!» — проговорила она быстро, одними губами, чтоб Трудэ не услышала такой дерзости. Лодя тоже сказал «гутэ Нахт», но насупясь, на ходу. Что сказала бы эта девочка тому ефрейтору Скобелеву, если бы они встретились? Что сказал бы он ей?
Он, поеживаясь, приготовился уже лечь на этот их холодный, не наш крахмал, но все не решался. В первый раз такое одиночество обрушилось на него: ни Кимки, ни старшины с Мансуровым-Мандельштамом. Чужая нежилая белизна стен, чуждый сводчатый потолок вверху (удивительно, что свет тут был; наверное, ветрячок работал или водяная станция). Чуждая сладкая швабская ундиночка на каминном карнизе… Да и этот чуть слышный мышиный шорох незнакомой, сомнительной жизни там, на кухне, за коридором, где и сейчас приглушенно переговаривались два невнятных голоса… Нет, все это надо было хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь раздомашнить…
Босыми ногами он прошлепал в соседнюю комнату. Дяди Жени там не было, но там висел его китель, стоял его чемодан, лежал его бритвенный прибор на тумбочке. «Здесь русский дух, — порадовался про себя Лодя, протягивая руку к фотографии на столе, — здесь Русью пахнет…» Да, вот они все — тетя Клава,