Но едва он закрыл глаза — так грибнику видятся ночью сыроежки и рыжики, в которые он вглядывался в лесу целый день! — перед ним невесть откуда выпрыгнули два лица, старое и молодое — фрау Трудэ и эта, как ее, Лизелотта… Почему они, почему не Туркин, не Мандельштам, не Ким? Их только ему не хватало!
Откуда было знать ленинградскому подростку, что Трудэ эта не зря, не по чьему-то недосмотру стала кастеляншей дома, где поселился комполка Слепень. Что госпожу Гертруду Кюль, супругу пастора, арестованного и исчезнувшего еще в 1937 году, привели в штаб полка те немецкие товарищи, которые выходили тут и там из страшного гитлеровского подполья, как только появлялись где-либо первые наши части. «О господин оберст, — сказал старший из них, — поверьте мне: фрау Кюль будет на месте тут, слово коммуниста!.. Шесть последних лет она была лучшей связисткой здесь у нас, и какой связисткой, господин оберст! Точной, самоотверженной, лишенной всякого страха… Трудно пришлось бы нам, не будь у нас в Биберау госпожи Кюль…»
Как мог догадаться Лодя, что белобрысенькую Лизелотту эту дядя Женя Слепень подобрал в глубоком обмороке — в голодном обмороке! — далеко отсюда, в Померании, в дорожном кювете, посреди чисто прибранного соснового бора. Бор был распланирован, прорежен, прибран, но горел. Девочка лежала ногами в канаве; шофер случайно остановил там машину — понадобилось долить воды в радиатор…
«Лизелотта Фредерика Катарина Бёльше, —
было отпечатано на мятой справке, нашедшейся в кармане ее фартучка. —
Лагерь 31-Q для детей лиц, находящихся в заключении и т. п.
Отец — Рихард Бёльше, железнодорожник, расстрелян 15. III. 43 г. за версию на транспорте.
Мать — Эрика Бёльше, журналистка, умерла от тифа в сентябре 44 года в лагере Цвиккау-2.
Других родственников не имеется. Направляется в распределит. пункт Гросс-Глиннике, как трудновоспитуемая…»
Лагерь 31-Q был севернее, километрах в двадцати. За день до прихода сюда наших частей какой-то случайный американский бомбардировщик сбросил шесть бомб в его расположение, видимо спутав цели. Возникла паника. Подготовленные к спешной эвакуации дети разбежались по лесу: среди них прошел слух, что предстоит не эвакуация, а что-то другое, куда более страшное; возможно, так оно и было на деле. По-видимому, девочка заблудилась, шарахаясь от канонады, от начавшегося лесного пожара, от грохота танковых колонн на шоссе, от искавших их надзирателей… Кто знает, что страшнее?
Полковник Слепень догонял перелетевшие на новую площадку свои самолеты. Случайно в его машине была врач; она развела руками: да, типичный голодный обморок… Очень слаба…
Нет, полковник Слепень не прослезился, не воскликнул: «О, бедная крошка!» Он затопал ногами и на шофера и на свою связную: «Ты, Севка, что? Может быть, ты теперь мне каждый день начнешь полудохлых девчонок в лесу находить? Я-то тут при чем? Приказ комфронта читал? «Гражданских лиц из состава местного населения в машины не подсаживать ни при каких обстоятельствах!» Ну, чего стоите? Давай ее в кабину! Доктор, вы — с ней… Оказывайте помощь. Мы?! Нам и в кузове место, раз уже это не штабная машина, а «Скорая помощь» для немецких молокососих…»
Летчицы полковника Слепня — он командовал, как известно, женским полком легких бомбардировщиков — возились как могли с напуганной до смерти девчонкой, но среди них одна Марфа Хрусталева писала в анкетах: «владею немецким». Вот только Лизелотта эта, видимо, не владела Марфиным языком; может быть, другой диалект, или — с перепугу… Когда полк перебазировался в Биберау и стал тут располагаться, по-видимому, надолго, Евгений Максимович с душевным облегчением препоручил эту веснушчатую лупоглазку, приобретшую уже привычку ухватывать за палец именно его одного изо всех и не отходить от него ни на шаг, госпоже Гертруде Кюль: с ней-то уж они как-нибудь договорятся. А то еще спятит девка, что тогда делать?
Ничего этого Лодя, конечно, еще не успел узнать. И поэтому засыпал он в смутном состоянии: русский мальчик во вражеском гнезде. Но в этом гнезде было тихо, очень тихо — «мойсхенштилль» [77] — и спать хотелось чудовищно. И он заснул до утра. В конце-то концов, Ким привел его сюда. В конце-то концов, на крыльце часовой стоит. В конце-то концов, победа же!
———
Утром он поднялся ни свет ни заря; что теперь делать? Он умылся; вода в кране шипела, как газированная, была даже белой как молоко от пузырьков. Почему? Потом он сунул нос в коридор. Немок не было слышно, ни той ни другой; Ким не приходил еще, а, между прочим, есть в этой Германии хотелось не меньше, чем в Ленинграде. Но Лодя стал философом за свою поездку; наверное, дадут поесть: армия!
Он вышел на крыльцо и сел на своего знакомого льва; лев был черный, чугунный, но с аккуратно выкрашенным красным языком. За ночь у крыльца произошли перемены: правей него поставили деревянный грибок; новый часовой, по виду казах или бурят, стоял теперь уже под грибком. Как все это быстро делается у военных!
Утро казалось еще понаряднее вчерашнего. На деревьях, видно, узнав о мире, неистово верещали скворцы. Неожиданно странный сухой стук посыпался откуда-то сверху, и Лодя в недоумении поднял глаза. Прямо над домом на высокой липе было огромное гнездо. Два больших черно-белых аиста с красными носами, топорща перья на зобах, закидывали шеи на спину, стучали клювами, точно дело делали; третья птица парила высоко в воздухе. Лодя еще ни разу не видел аистов, кроме как в зоосаду, да, по-видимому, и часовой был не казах, а бурят. «Однако, цапля какой чистый!» — взглянув на Лодю, покачал он головой.
Меж двух каменных построек — сараев или складов — был виден залитый солнцем плац. Сначала он был совсем пуст; на оставшихся невытоптанными участках его ярко горели в траве золотые одуванчики, а посредине деловито прыгал довольно толстый голубой кролик. Скучная апатия вдруг напала на Лодю при виде этого кролика: устал уже он ждать, волноваться, вздрагивать… Чего уж теперь, если кролики прыгают? Позевывая, он сидел в тени, смотрел на кролика, на стенки сараев, основательно сложенные из тесаного камня, и если ждал чего-нибудь, то разве только появления Кима: скоро ли он придет, этот Ким?