Я киноработница; я начала с кинофирм. Две из них прогорели с началом экономического чуда, их уже нет. В третьей господин секретарь директора (я подозреваю, что он одновременно был и самим директором) сначала принял меня за инспектора по налогам и очень испугался. Отдышавшись, он все же остался подозрительным. «Вас интересует фрау Кедденхэд? Гм… Да, она снималась у нас в пятьдесят шестом году. Нет, недолго и немного. Уволена в том же году. Простите, фройлайн, фирма не сообщает частным лицам сведений, могущих повредить ее бывшим служащим и клиентам. Чем могу служить еще, фройлайн?»
Дорогой Ду! Я не знаю, нужно ли рассказывать все. Зачем? Это так грустно, хотя, может быть, и справедливо.
Адрес, данный мне справочным бюро, привел меня на окраину, в чудовищную трущобу. Это даже уже не Дюссельдорф, это там, за Бенратом…
Зимний день, грязный задний двор, вонь и детский плач, тощие кошки под ногами… Была даже бесхвостая курица, чистившая грязные перья на канистре из-под бензина… Ужасно!
Мне стало немного жутко, хотя я благоразумно попросила сопровождать меня сюда одного здешнего товарища (не «господина», нет!). Но уже начинался вечер, из низких окошек выглядывали такие физиономии, мальчишки и девчонки говорили нам вслед такое… Нас направили куда-то в угол, к «фрау Куровски» (откуда мне знать, почему в нынешней арийской Германии столько фамилий славянского происхождения?). Госпожа Куровски варила на керосиновой горелке какое-то адское варево; какие-то тряпки кипели и пузырились в мятой жестяной лохани. У нее был огромный лишай на лбу, весь серый и пушистый, точно наклеенный кусок мышиной шкурки, бр-р-р-р! У нее были руки атлета и деревянная нога. Услыхав фамилию Кедденхэд, она всмотрелась в меня пристально и очень злобно. «Это Симонсониха, что ли? — спросила она, мешая в лохани железным прутом. — А что? Опять влопалась? Я так и думала, только не знала, когда это случится. Я рассчитывала — в среду. А что она — опять тяпнула что-нибудь с прилавка? Или — по карманной части? Но, господа полиция, я тут ровно ни при чем! Комнату она снимает не у меня: у нее расчеты прямо с Горбатым. И сколько раз я говорила ей: «Милочка, надо жить по средствам. Если тебя выжали как лимон, — кому ты теперь нужна? Взяли от тебя все, что им было нужно, дали пинка коленом, скажи: «Тэнк-ю!» Англичане, англичане! Янки, янки! Да таких, как ты, у них дивизии…»
Она посмотрела в котел и выключила керосинку.
— А я скажу: ей грех жаловаться. Ей за что-то каждый месяц по почте присылают то два доллара, то три. Два доллара регулярно; красота! Можно хоть три дня раз в день пожрать… Но — не мне вам объяснять: если бы только выпивка, — куда ни шло. А раз ты сунул нос в эти курильни, — ты конченный человек. Погодите-ка…» Да вон она является! Ну, хороша, сейчас сами увидите…
Милый Ду, я думаю, не надо рассказывать об этом Андрею Андреевичу!
Это уже за чертой города, у самой реки. Был вечер, за рекой садилось солнце. Там от берега — пыльная дорога, собственно, не дорога (шоссе тут отличные!), а так, какая-то тропа. И вот на ней из-за сараев показалась худая среднего роста женщина. Она шла с трудом, прихрамывая и, кроме того, еще шатаясь. На ней было заношенное до предела, все в пятнах, но когда-то, наверное, красивое и дорогое пальто. Летнее пальто, не по сезону. На голову она накинула старый платочек-косынку, но он сбился набок, и кое-как подстриженные светлые волосы (ах, должно быть, они тоже когда-нибудь были красивыми!) трепал ветер. Она шла, размахивая руками, то бормоча себе под нос, то останавливаясь и начиная напевать. Она была пьяная, Ду, представляешь себе?!
Фрау Куровски уже открыла рот окликнуть ее, но я замотала головой: нет, нет, не надо! Эта женщина прошла в трех шагах от нас, не обратив внимания ни на кого. Она остановилась у двери, закашлялась и сплюнула. Я узнала ее, несмотря ни на что. Да, да, это видно: в молодости она была хороша, очень хороша, Ду, этому еще и теперь можно поверить, и от этого мне стало еще страшнее. От этого и от другого.
Под пальто на ней было что-то шерстяное, я не рассмотрела точно, — какой-то жакет из темного сукна. И на его отвороте был пришпилен орден. Ты понимаешь — орден! Английский или американский — откуда мне знать, какой? — с красной и белой эмалью, может быть, даже с позолотой. Потрескавшийся испачканный орден величиной с карманные часы старого образца.
Может быть, она поймала мой взгляд. Впрочем, нет, не мой, — взгляд моего спутника. Она ухмыльнулась, глядя на нас в упор туманными светло-голубыми глазами. «Вот так-то, майнэ Геррен! — пробормотала она. — Вот так-то! Эс ист зо, яволь!» И дверь закрылась за ней»
Лодя! Это все, что я могла для тебя сделать; не проси большего. Я почти месяц не могла избавиться от нее. Она таскалась за мной днем и ночью, я видела ее во сне и наяву, в каждом темном углу… Довольно!
«Ман пла́пперт ферши́дэнэ, — сказала на прощанье фрау Куровски. — Треплются по-разному… Говорят, она была когда-то хорошей сволочью, Симонсониха. Работала не то в СС, не то в гештапо, не то где-то еще почище… Все может быть… Ну что ж, значит, туда и дорога! Может быть, на ее руках больше крови, чем на моих — щелока…».
Вот. Ты получил, что просил, Ду. Тебе нет надобности разыскивать эту женщину и вершить над ней твое правосудие: она сама исполняет страшный приговор над собой. Забудь о ней, но никогда не забывай о ей подобных. Хорошие люди! Вам особенно нужно знать, что и такие — тоже живут.
Ладно, пунктум! Точка. Не стану в этом же письме писать тебе добрых слов: их нельзя пачкать в такой грязи. Ты порадовал меня; будет великолепно, если твои надежды исполнятся и ты в самом деле поедешь в твою Африку. Милый Ду, надо ли мне просить тебя, чтобы ты тотчас же сообщил мне, как только это свершится? Немедленно напиши мне все: когда, на сколько времени, куда, зачем? Я сама еще не знаю, зачем мне это, но все возможно на этом