Вернулся Павел.
— Записал на разных языках. На шести.
— Значит, больше ничего не было?
— Нет. Но мне кажется, это что-то значит. Раз она тебя привезла домой.
— Вот-вот!
Водка поставила меня на ноги и заставила расхаживать по кухне.
— Вот-вот! Вот-вот!
— Сочувствие — точно! Видимо, она очень добрая и сердечная.
— Брехня! То есть, конечно, так и есть. Но не только сочувствие.
— А что же еще?
«Как это «что»? Она влюбилась в алкоголика, влюбилась в мою опухшую рожу, мой перегар, влюбилась, что я ее обманул, влюбилась в мое свинское поведение. Это же как пить дать! Кстати!»
Я налил под укоризненным взглядом Павла. Впрочем, чуть-чуть.
— А она привезла мою водку? У меня там было две бутылки.
— Нет. Только тебя.
— В контейнере два пузыря стоят. Надо сгонять срочно!
— Отец, сядь. Сейчас четыре утра. И водка у меня есть. Достаточно.
— Откуда?
— Папа привез вчера. Еще до тебя.
— А говорил‚ денег нет.
— Он и мне так сказал. Но еще сказал, что должен заботиться обо мне. Раз ты не можешь.
— Предатель!
— Отец, не говори так о папе, пожалуйста! Я люблю вас обоих одинаково сильно!
— Хорошо, сынок! И я тебя люблю! И Гришу люблю. Хоть он и сволочь часто.
— А ты? — спросил Павел.
Я вздохнул:
— Чего уж, я сволочь похлеще его бываю. Кстати, ты знаешь, что к нему вернулась его бывшая жена?
— Да, он сказал. Он очень счастлив.
— Что думаешь?
— Я рад за папу. Буду рад, если и у тебя что-то сложится. Мне кажется, ты себя убиваешь пьянством из-за тоски и одиночества.
— Не так уж я и одинок. Ты у меня есть.
— Это другое. Тебе нужна настоящая любовь. И я же не буду с тобой жить до старости.
— Моей или твоей?
— И моей, и твоей. Отец, давай поспим немного. Я устал. Вчера занимался фарси, а еще высшая математика, астрофизика, экономика, «Улисс».
— Как тебе?
— «Улисс»? Может, я еще недостаточно умен для него? Я ничего не понял.
— Ты как раз достаточно умен. Ладно, давай поспим.
Павел встал, взял бутылку.
— Оставь, — сказал я.
Он вздохнул и оставил. Маловато, конечно. Я сунул бутылку в холодильник. Она мне понадобится чуть позже, днем. Сейчас и так хорошо. Погасив свет, я лег на диван и стал думать о Веронике. Мысли были приятные. Мы поженимся, да-да, мы поженимся. Или станем любовниками. Да-да! Все это что-то означает. Утром или днем я позвоню ей. Железный повод. Надо поблагодарить, что выручила меня. Позвать на свидание. Отлизать ей. Поганец, что еще за мысли? Ну а что, как иначе?
Я задремал. Приснилось, будто мне прислали президентскую грамоту и медаль как человеку, отважно и беззаветно ведущему борьбу с алкоголем путем его уничтожения. Медаль, правда, оказалась шоколадная. Я ее сразу съел. Грамоту положил на кухонный стол, и она к нему намертво прилипла.
Пришел Павел.
— Ты настоящий герой, отец!
— Знаю, знаю.
— Нет, правда! Тобой все гордятся.
— А Вероника?
— Она больше всех!
— Это хорошо. Я хочу быть с ней.
— И будешь!
Но проснулся я в дурном настроении и легкой панике. Я трезвел. Но быстро исправил недоразумение, допив водку из холодильника. И сказал себе, что на этом ставлю точку. Дальше — трезвость, дальше — важные дела, дальше — счастье с Вероникой. Аминь!
На этот раз снов не было. Меня разбудил Павел, звеня посудой. Спросонок я решил, что он уже разливает. Но он всего лишь собирался приготовить завтрак.
— Как ты себя чувствуешь, отец?
— Ох!
— Понимаю! И не предлагаю тебе омлет с помидорами, сыром и грибами.
— Не говори таких слов, меня тошнит.
— А голова?
— Болит, конечно.
Ну и‚ конечно‚ меня трясло, кидало в жар, я обливался вонючим потом и чувствовал, что в следующий момент произойдет что-то страшное. Например, на дом упадет самолет. Или случится землетрясение. Простой вариант — умру от сердечного приступа через несколько секунд. Три, два, один…
— Павел, водка же есть?
— Боюсь, скоро ты нас от нее избавишь.
— Нет. План такой. Ты мне выдавай по пятьдесят грамм в час. На сухую мне не соскочить. Я уже почти на том свете. У последней ступени.
— Знаю, знаю, — махнул кулинарной лопаткой Павел. — Я много всего изучил. Пока ты спал, я сходил в аптеку. Купил тебе кое-что.
— Ты один выходил на улицу?
— Ну да. Я же не идиот уже.
— Это опасно.
— Я маску надел.
— Лучше не рисковать.
— Помнишь, я говорил, что у меня тоже есть план?
— Не помню.
— Когда ты немного придешь в норму, мы пойдем к анонимным алкоголикам. Я узнал, они тут недалеко собираются в Доме культуры.
— Подходящее место. Но я вряд ли.
— А это не просьба, — сказал Павел, глядя мне в глаза.
— Приказ?
— Ты мой отец! Я о тебе позабочусь.
Он вышел и вернулся, вытирая губы.
— Накатил? А мне?
— Ты пойдешь или будешь упираться? Подумай о своей любви.
— Кстати, надо бы ей позвонить. И на свидание позвать.
— Идея хорошая. Но несвоевременная. Ты и так вчера сыграл в минус. Будет сложно. Тебе надо быть в лучшей форме.
— Дело говоришь, сынок!
От запаха еды меня затошнило. Я вышел из кухни, завернул в ванную. Из зеркала на меня глядела опухшая, разбитая рожа. На левой брови выросла слива. Вспомнились боксерские поединки, которые я‚ бывало, смотрел. Иногда вместе с Гришей, под пиво или портвейн. Однажды боксера так избили, что Гриша сказал:
— Глянь, у него вместо глаз две пизды теперь.
Я, правда, выглядел получше. Надолго ли? Умыв трясущимися руками свою страшную рожу, я вернулся на кухню, зайдя попутно в комнату. Поставил на стол бутылку. Павел перестал жевать.
— Спокойно, — сказал я. — Пятьдесят грамм в час. Но сначала сто.
— Мне двести. После еды я слишком быстро начинаю трезветь. Вся высшая математика коту под хвост.
Я разлил, и мы выпили, не чокаясь. Как только трясучка утихла, я закурил.
— Может, мне начать? — спросил Павел. — Вдруг сигареты на меня тоже как-нибудь правильно подействуют?
— Попробуй, — пожал я плечами. — Вдруг от курева сможешь бегать марафоны.
— Зачем мне марафоны? Моя сила здесь. — Он приставил к голове указательный палец, будто воображаемый пистолет.
Мне стало не по себе.
Павел закончил завтрак, помыл тарелку, выпил примерно сто пятьдесят и забрал бутылку.
— Через час принесу тебе пятьдесят.
— Ага. Только если я буду спать, не буди. Но посмотри, жив ли я.
— Господи, а если ты умрешь?
— Тогда вызывай труповозку. Нет, сначала Грише позвони.
— Налью-ка я тебе прямо сейчас, — сказал Павел.
И хоть я ничуть не манипулировал, но от лишнего полтинника отказываться