— Это не мое!
Он схватил с полки другую книгу, и она полетела вслед за «Некрономиконом».
— И это не мое!
И так дальше. Он хватал и кидал книги.
— Это не мое! И это не мое!
Господи, что же мне, с карликом драться?
— Не мое! Не мое! Вы, паскуды, специально мои книжки прячете!
В голову пришла мысль оглушить его, засунуть в чемодан и унести куда-нибудь подальше, например к входу в психиатрическую больницу. Идея показалась здравой. Но сил уже не было. Я сидел и смотрел, как он носится в ярости.
— Не мое! Не мое! А где мое? Где мое?
Книги так и летали, будто перепуганные птицы. Люк попытался опрокинуть один из стеллажей. Не хватило силенок. Неожиданно он вскарабкался по нему, будто обезьяна, и стал скидывать книги сверху.
— А-а-а-а! — орал он. — Ага-га! Я вам покажу! Вы, суки, обо мне узнаете!
Должен же он когда-нибудь устать?! Но, видимо, сумасшедшие не знают усталости. Был бы у меня пистолет, я бы его подстрелил.
Закончив с верхними полками, Люк Носков слез со стеллажа, хищно огляделся и остановил взгляд на мне. Я вооружился попавшимся под руку Оксфордским англо-русским словарем толщиной полторы тысячи страниц, тяжелым, как два кирпича. Серьезное оружие. Таким можно покалечить кого угодно. Люк тоже подобрал с пола какую-то здоровенную книгу, кажется, «Войну и мир». Мы бросили одновременно. Толстой упал, не долетев и до середины. Оксфордский словарь в последний момент выскользнул из пальцев и шлепнулся у меня за спиной.
Весь этот дурдом прекратил Печень. Он вошел в контейнер, оглядел разгром и спросил:
— Что это за херня тут?
Карлик юркнул мимо него и был таков.
— Это кто? — поинтересовался Печень.
— Чокнутый писатель.
— А чего такой мелкий?
— Не знаю. Может, сейчас такие писатели. Ты что хотел? Книги я больше не принимаю. И вообще завязываю с книгами.
— Это ладно, — сказал Печень. — У тебя водки нет? Я чего-то на жестком подсосе. Скоро колбасить начнет. Ну ты сам это знаешь. Выручи, а?
— Идем.
— Куда?
— В магазин. Куда еще.
— Правда? Может, книжки сложить?
— Да хрен с ними!
— Пральна, чего время тратить, — суетливо согласился Печень.
Я оглядел книги, окинул их взором, так сказать, и решил, что никогда сюда больше не вернусь. Заперев контейнер, я пару раз подбросил на ладони ключ и зашвырнул черт знает куда. Печень шмыгнул носом.
Не хотелось встречаться с Гришей, но, конечно, мы его встретили. Вытирая салфеткой жирные губы, он вышел нам навстречу из павильона с узбекской едой.
— Куда это вы, черти? Обедать?
— Вот-вот, — возбужденно ответил Печень.
— Чебуреки сегодня не очень. И плов как из столовки. У них повар сменился. Ну один хрен, скоро ничего тут не будет.
— Я ухожу, Гриш, — сказал я.
— За товаром, ага, — влез Печень. Его потряхивало от предвкушения пьянки. — Одна мертвая бабка выкинула свою библиотеку на помойку. Идем забирать.
— А как мертвая бабка могла выкинуть библиотеку? — задумался Гриша.
— Ну бабка померла, а родственнички заняли хату и книжки выкинули.
— Погоди, ты свои старые книги еще не вывез, даже не чешешься, а набираешь новые. У тебя их и так полный контейнер.
У меня не было сил объяснять. Я похлопал Гришу по плечу и даже хотел поцеловать в щеку, но воздержался.
— Разберемся. Со всем, Григорий, разберемся.
— Ладно. Еще хотел у тебя совета спросить. Но потом. Вечером. Без лишних ушей.
— Меня не будет.
— Созвонимся тогда.
В алкомаркете я купил две бутылки водки и коробку сока.
— А пожрать? — спросил Печень.
— Зачем тебе жрать? Мы и так нажремся.
— Да это понятно. Но похавать тоже надо. Мне вот и мать говорит, чтобы не забывал вовремя хавать.
— У тебя мать есть? — Почему-то меня это удивило.
— Ага. В деревне живет. Звонит каждый день. Пацан мой телефон ей подарил.
Ради матери я купил пакет чипсов и половинку варено-копченой колбасы. Одну бутылку Печень сразу прибрал и прямо на выходе из алкомаркета отхлебнул, встав в дверях. Издал горлом звук, напоминающий гудение водопроводной трубы.
Мы устроились на скамейке в ближайшем сквере. Я открыл вторую бутылку и тоже отхлебнул. Невыносимо хотелось поскорее опьянеть. Схватить это чувство, будто засовываешь голову под юбку любимой женщины. Или засыпаешь на мягких перинах после тяжелого трудового дня. А если нет ни женщины, ни перины, то можно и так.
— Вообще, менты тут шакалят, — сказал Печень, озираясь.
— С ментами я разберусь.
— Как это, интересно?
Ответа у меня не было.
— Не отвлекайся, пей, пока есть.
Что он и сделал. И я с ним.
Спустя некоторое время я спросил:
— Ты уже пьяный?
— Нормально, — ответил Печень.
Кажется, и меня немного забрало. Я огляделся. Ментов видно не было. День выдался тихий, солнечный, нежаркий. Лето заканчивалось.
— Надо еще. Хочу, чтобы мы нарезались.
— За мной не заржавеет. Было бы налито.
— У тебя полбутылки. Закончится — возьмем добавку.
— Ну если так.
— Кстати говоря, тебя как зовут?
Печень поднял мутные глаза.
— Пашок. А друзья еще зовут Пахан. Уважают!
Я фыркнул, так что водка брызнула из носа и обожгла ноздри.
— Что еще за имя? Нормально как?
— Павел Юрьевич Бурденко. Понял? Бурденко. Тот самый!
— Пей еще, Бурденко. Всю пей.
Уговаривать его не приходилось. Но Печень спросил:
— А чего это ты меня споить хочешь?
— Я? Ты и без меня давно справился.
— Не спорю.
— Просто хочу тебе сделать хорошо.
— Это в каком еще смысле?
— Не в том, придурок. Не волнуйся.
— А то история была. Лечил я восьмерку одному профессору. Удалял нерв. И этот очкастый крокодил схватил меня за жопу.
— Так, может, он от боли или от страха.
Печень медленно поднял и резко опустил плечи.
— Возможно, конечно, и такое.
— Лакай. А то менты идут.
Я пошутил. Но Печень поспешно допил водку, сунул бутылку в урну и сел в позу мыслителя — нога на ногу, рука придерживает подбородок.
— Ты языки знаешь? — спросил я. — Немецкий или китайский. Может, хотя бы английский.
— Не-а. Ни хера не знаю. Я и по-русски не очень, честно говоря.
Он икнул.
— В школе изучал? Попробуй вспомнить.
— Фак ю.
— Еще.
— Больше не помню ничего. «Гитлер капут» только.
— Книжки читаешь?
— У меня что, время есть? Я в делах.
— Достоевского читал?
— Ну, может, давно когда-то.
— Расскажи мне «Братьев Карамазовых».
Он снова икнул.
— Зачем?
— Давай, жги.
Вместо этого Печень попытался открыть чипсы, долго шуршал пакетом.
— Рассказывай, блядь! — рявкнул я.
Взметнулись испуганные голуби.
— Там это, братья были, короче, — пробормотал Печень. — Карамазовы, Карабасовы, Арамисовы, Дартаньяновы.
И уронил пакет. Чипсы рассыпались. Голуби вернулись и устроили под нашими ногами