— Я так все твои запасы скурю, — говорю я.
— Да нет, у меня еще есть, — отвечает она, кивая куда-то в сторону.
Перед нами пустой задний двор, асфальтные дорожки, редкие деревья, клумбы, где сейчас нет ничего кроме грязи.
— Тут всегда так? — спрашиваю я. Я уже понял, что Оля чаще всего отвечает, если ее спросить о чем-то нейтральном, но первая не заговаривает. Это довольно удобно. Я могу говорить с ней, когда хочу, а если хочу помолчать — тоже никаких проблем.
— Нет, почему? Летом тут трава везде.
— А ты давно здесь?
Оля чуть напрягается. Видимо, это недостаточно нейтральный вопрос, но, чуть помолчав, все же отвечает:
— Четыре года.
— Ого… — я не знаю, что еще сказать.
Оля вдруг настороженно вытягивается, глядя куда-то вперед.
Отсюда до забора довольно далеко, его почти не видно за деревьями, но я различаю что-то красное, мелькнувшее между стволами. Через пару мгновений становится ясно, что это человек в ярко-красной куртке. Оля заметно расслабляется, а вот я пока не могу понять кто это, из-за натянутого капюшона. Этот кто-то, видимо, прошел именно через ту калитку, о которой говорила Оля, какое-то время явно направлялся в другую сторону, но потом, заметив нас, сменил траекторию.
— Привет, народ, — Даша ныряет под козырек и откидывает капюшон, отряхивая куртку от воды. — Курим?
Мы киваем. Я не видел ее почти неделю. С тех пор, как я стал работать на кухне, стараюсь есть там же, после всех. Мне, как ни странно, это с легкостью позволяют, не спрашивая почему. Тут вообще у всех свои причуды. А мне так лучше. Ко мне хотя бы возвращается аппетит. И если честно, после того случая в коридоре, мне неловко и стыдно перед Алисой. А еще страшно. Страшно, что меня снова начнет мутить, страшно от накатывающих волн несуществующих запахов, от которых никуда не скрыться. Страшно от того, что я совершенно не могу это контролировать и не знаю, когда это вновь начнется.
Даша, отряхнувшись поднимается к нам и садится рядом. Вид у нее опять какой-то мрачный. Лицо серое, глаза какие-то тусклые. Она с тихим вздохом роется в кармане и тоже достает сигареты. Да тут, я смотрю, много кто курит. У нее немного дрожат руки, видимо, от холода, так что прикурить выходит не с первого раза.
— Мерзкая погода, — говорит она, а потом оборачивается ко мне — Как дела? Что-то тебя совсем не видно.
— Нормально. Я сейчас на кухне ем.
— А, понятно, — она кивает, а потом, глядя на мою сигарету, чуть улыбается. — Смотри, чтобы Костя не спалил…
— А ты ему не говори и не спалит, — отшучиваюсь я.
— Это не мое дело, — она пожимает плечами и отводит от меня взгляд, будто вдруг выпадает из реальности. Смотрит куда-то в пустоту, чуть щурится, от чего в уголках глаз разбегаются тонкие морщинки. Почему-то сейчас она выглядит гораздо старше, и у нее такое странное выражение лица, будто она не может решить какую-то очень сложную задачу.
— Ты в магазин ходила? — тихо спрашивает Оля. Надо же, с ней она заговаривает.
— Нет, — Даша отвечает даже не обернувшись, просто продолжает так же смотреть куда-то. — На остановку.
— А, — Оля кивает, будто это все объясняет.
Даша встряхивает головой, бросает на меня короткий взгляд и резко поворачивается к Оле, но я успеваю заметить, что у нее глаза влажные.
— Вот скажи мне, почему этот старикан ничего не делает, а? — спрашивает она у Оли. О ком они?
— Потому что он за свободу выбора, — Оля чуть дергает плечом и тушит сигарету.
— Я бы на его месте не погнушалась бы смирительной рубашкой. А лучше наручниками, прямо к батарее, — зло бросает Даша, раздраженно стряхивая пепел прямо на ступеньки.
Оля только пожимает плечами. Я стараюсь сидеть тихо, затаив дыхание, чтобы не привлекать к себе внимания.
— Как же он достал, — продолжает Даша.
— Ну так и забей на него, — равнодушно говорит Ольга.
— Вот и забью. Пусть делает что хочет, — тихо бормочет Даша.
Оля неопределенно кивает и уходит. Мы с Дашей остаемся вдвоем. Мне, наверное, тоже стоило бы оставить ее одну, но мне слишком любопытно. Даша молчит, опять, видимо, выпав из реальности, а я боюсь пошевелиться, хотя мне уже довольно холодно, и ноги затекли от сидения на ступеньке. Что все это значит? У меня постоянно такое чувство, что все они вообще говорят на каком-то другом языке, вроде слова понимаю, но во что-то осмысленное они не складываются. В носу становится щекотно, я неожиданно для себя чихаю. Даша вздрагивает и оборачивается ко мне.
— Ты чего мерзнешь? Иди, а то простудишься, — говорит она спокойно, значит не злится, что я тут уши развесил.
— А можно спросить?
— М?
— Это не мое дело, конечно, но… Вы о ком сейчас говорили?
— А, ты ж не в курсе. Этот придурок опять свалил, — раздраженно отвечает она. Придурком она зовет только Влада, так что, скорее всего, она о нем.
— Свалил?
— Ага. Смылся. С дождичком. Опять жди звонка из какой-нибудь больницы через пару недель.
Точно про Влада. А старик, — видимо, директор.
— Почему из больницы?
Даша смотрит на меня долгим взглядом, так что мне кажется, что она опять куда-то провалилась. Потом встает и натягивает капюшон:
— Потому что он, блин, бессмертный, — тихо и зло говорит она и, выныривая из-под навеса, выходит под дождь. Я какое-то время смотрю ей в спину и не могу понять, она сейчас это просто так сказала, или это что-то значит?
***
Через несколько дней дожди проходят и их сменяют туманы. Точнее, мне почему-то кажется, что все это один и тот же туман. Такой плотный, что почти не видно деревьев, растущих неподалеку. Его призрачные ладони оставляют влажные следы на коже и одежде. Я посильнее запахиваю куртку, но уходить мне не хочется. Мне уютно в нем, кажется, что я сокрыт от всего мира. Я вдыхаю влажный густой воздух, чувствую, как он наполняет меня до краев, пронизывает меня, и я будто растворяюсь. А когда выдыхаю, непонятно — пар это, дым от сигареты, или туман. Мне кажется это красивым.
— Вечно он за собой туман на хвосте тащит. И чего ему в своем лесу не сидится? — тихо ворчит Ольга. От неожиданности я даже вздрагиваю, так как она редко что-либо говорит.
— Ты о чем? — решаюсь уточнить я, но она только дергает плечом и уходит.
Зато появляется Даша. Она садится рядом и предлагает мне сигарету. Со дня последней нашей встречи она стала еще более бледной, осунувшейся. Мне даже становится жаль ее. Неужели это из-за отъезда Влада? Я бы хотел расспросить ее, но почему-то мне кажется, что она не захочет об этом говорить.
— Клим, — вдруг говорит Даша, — Ты.. кхм… понимаешь, что с тобой?
Странно, она вдруг заговорила со мной о том, о чем мне только и хотелось поговорить в последнее время, но мне вдруг становится немного страшно. Будто я ступаю на хлипкий, шаткий подвесной мост над пропастью.
— Буров сказал, что это эмпатия. Я вроде как чувствую эмоции других людей. Но если честно, я не понимаю ничего из того что чувствую.
— А как это? Ну в смысле, как ты чувствуешь?
— Как запахи. Разные… Это трудно объяснить.
— И ты знаешь, что они означают?
— Нет. Это… Это как читать слова, написанные знакомыми буквами, но которые складываются в какую-то околесицу. Вроде все знакомое, но смысла нет.
— Понятно… Может, это и невозможно понять… Знаешь, Костя он… Он тебя пугает, я знаю, впрочем, как и многих, да и характер у него дерьмовый, но… Знаешь, вы с ним чем-то похожи. Не зря все же этот старикан сказал ему за тобой приглядывать.
— Ты о чем? — мне не очень нравится такое сравнение.
— Ну, я имею в виду