– По наследию.
– А наследие как замеряешь?
– Памятью.
– А как ты замеряешь память?
– Временем.
– А что мы знаем о времени?
Пальцы Джулиана перестают отстукивать – он теряет ритм. Он прекращает и разговаривать, поскольку больше не знает, что еще сказать. Глаза перестают двигаться, потому что он уже не знает, куда смотреть. Он ложится навзничь на пол и складывает руки на груди, как мумия. Ориана уходит, танцует, возвращается. Трясет его, но он не реагирует. Она зовет охранника, чтоб вынес его наружу, где три молодых человека, что были здесь раньше, уже бросили свои попытки проникнуть в клуб и вместо этого курят сигареты в канаве, положив голову друг другу на плечи, рассуждают обо всех ошибках, что совершили они, и о том, что отныне станут делать иначе.
Джулиан заперся у себя в теле – закрыл дверь и опустил жалюзи, выключил везде свет, одну лампу за другой. Таким он и остается, несмотря на все попытки простимулировать его снаружи. В гостинице Сита водит тонким лучом фонарика ему по зрачкам. Ориана ставит музыку его любимых зачищенных групп, говоря ему, что теперь они могут слушать все, чего б ни пожелали. (Трек 5: «Эхо-отель».) Проходит еще три дня, когда он не разговаривает и не ест, – три дня слежения за его дыханием, замены подкладных суден, стягивания с него одежды и переодевания в махровые гостиничные кимоно, – и Ориана доставляет его к врачу, сочувствующему их делу. Врач диагностирует у Джулиана «футурошок» [63] и предписывает как минимум шесть недель постельного режима под наблюдением, где-нибудь в тихом и спокойном месте как можно дальше от города.
* * *
Кювье-Хайтс как раз и было таким местом – новостройка на самом берегу океана в полутора часах езды от Карнарвона и в девяти часах к северу от Перта. Строительство здесь началось больше десяти лет назад – тогда это было б самое западное предместье на Австралийском континенте, но все застопорилось, когда восток захлопнул границы. Компании-грузоперевозчики закрыли свои штаб-квартиры, а торговые пути пересохли. Соляные копи озера Маклеод перешли под внешнее управление, отчего некогда стратегическое расположение Кювье-Хайтс сделалось совершенно ненужным. Вскорости после по всему побережью пронесся тропический циклон, и весь променад на вершине обрыва смыло в Индийский океан. Оценка внешними инспекторами сочла весь район опасно подверженным эрозии, провалам и обрушениям утесов, а потому он не подлежал страхованию. Застройщики – парочка братьев, первоначально сделавшие себе состояние на детской косметике, – проект забросили, подались на банкротство и переехали обратно в отчий дом в Рокингеме. Снова почву под ногами они обрели вскоре – с новой концепцией домов престарелых, с опорой на дизайн и размеры японских капсульных гостиниц.
Подъезжая к Кювье-Хайтс с юга, видишь вот что: громадный вылинявший рекламный щит с картинкой – девочка и ее мать стоят в океане под словами: «ЖИЗНЬ У МОРЯ – ВОТ ЖИЗНЬ ДЛЯ МЕНЯ: КЮВЬЕ-ХАЙТС. СПРАШИВАЙТЕ СЕГОДНЯ». Дальше – двенадцать кварталов недостроенных домов, среди которых чередуются модель «Янссен» с тремя спальнями / двумя ванными и модель «Готье»: четыре спальни / две с половиной ванных, – содрогающиеся скелеты из строительного леса, увенчанные проржавевшими железными крышами. Дома эти там соединены шестью идеально проложенными и заасфальтированными дорогами, они с интервалами утыканы неработающими светофорами и съездами, которые ни к чему не ведут. Есть две завершенные постройки – один «Янссен» и один «Готье», которые застройщики намеревались оставить себе как вложения в недвижимость. И в тупике в одном квартале от изломанного побережья с его свежими известняковыми ранами – полностью обустроенный образцовый дом, на переднем и заднем газонах с пышным зеленым торфом жизнь поддерживается автоматическим разбрызгивателем, кода от которого никто не знает. Дом работает от солнечных панелей, привинченных к крыше, и литиевого аккумулятора, сладко урчащего в гараже. Дом этот – «Маркиз»: модель с пятью спальнями / тремя ванными, – и Джулиан в нем лежит в постели наверху.
Когда он просыпается – иначе говоря, когда глаза его начинают смотреть куда-то еще, а не только прямо вперед, и горло издает какой-то звук впервые за много дней, – Ориана сидит в углу и пьет кофе.
– Ну и вот, – говорит она.
Джулиан моргает и озирает обиталище. Полированная деревянная мебель, сделанная в Индии, постельное белье из Бангладеш, стенные украшения в рамах из Португалии, бумажные абажуры из Швеции, кондиционер воздуха из Кореи, благовония из Китая, кофейные зерна из Индонезии, половики из Буркина-Фасо. Весь мир выпарился до одной безжизненной комнаты шесть-на-четыре.
– Где я? – спрашивает он.
Ориана ему рассказывает о Кювье-Хайтс – о том, как ее «друзья», как она их по-прежнему называет, налетели и скупили всю новостройку, когда застройщики ликвидировали свой портфель. То было стратегическое приобретение: далеко от пытливых глаз, зато близко к работающим портам и взлетным полосам в глубине суши. Ориана говорит, что время от времени они приезжают сюда перегруппироваться – что-то спланировать или отсидеться, и обычно заселяются в «Янссен» или «Готье». Тот дом, в котором они сейчас, образцовый, «Маркиз» – теперь его дом.
– И не беспокойся, – говорит она, когда глаза его немного дергаются при упоминании о недавнем обрушении прибрежного утеса, – у нас это свои люди расследовали. До того, как этому кварталу начнет грозить какая-то реальная опасность, еще много лет.
Джулиан стонет, приподнимаясь на ослабевших от бездвижности локтях.
– Ты окно можешь открыть? Холодина.
Ориана проходит по комнате к французским дверям, открывающимся на выложенный плиткой балкон с видом на алчное, хваткое море. Чуть приотворяет их навстречу нахлыву океанского шума. Нос у Джулиана морщится.
– Это все соль, – говорит Ориана в порядке объяснения внезапного резкого запаха, наполнившего комнату. – Прямо к северу отсюда – Сидз-Блафф, там был склад соли с копей. Когда копи закрылись, а суда перестали сюда заходить, вся соль осталась вывариваться. Иногда мы пользуемся тамошним причалом.
– Я просто закутаюсь. – Джулиан ложится обратно и накручивает простыни себе на шею. Ориана закрывает потуже французские двери, и в комнате вновь все стихает.
– Я знаю, ты многое перенес, – произносит Ориана, вновь усаживаясь, – но, когда почувствуешь, что готов… нам нужно приступать к работе. – На тумбочку у кровати она ставит латунный пузырек.
Джулиан смотрит на него. Глазным яблокам его так, будто они тянутся у него из черепа к тумбочке, словно подыхающие лошади в пустыне, отчаянно жаждущие воды. Но так легко он не сдастся.
– Насчет этого, – произносит Джулиан. – Я тут думал. Я ради тебя рискую своим умом и своим телом. Не то чтоб у меня был какой-то выбор.
Ориана складывает руки, терпеливая, как святая. Должно быть, она хоть