– Поэтому у меня кое-какие новые условия, – говорит Джулиан, стараясь выглядеть самоуверенно.
– С чего ты взял, что ты в положении торговаться?
– Потому что если я откажусь делать то, что ты просишь, ты меня сдашь, и я остаток жизни проведу в колумбийской тюрьме, а ты вернешься к тому, с чего и начинала. Ни я этого не хочу, ни ты.
Ориана не перебивает.
– Я намерен делать все, о чем ты просишь, – продолжает Джулиан, – но твой же дружок Чарли обещал, что мне компенсируют. Поэтому я и хочу чего-то такого, что будет только для меня. – Он смотрит на нее в упор. – Я хочу записать альбом.
Ориана кивает, а между тем думает. Просьба мелкотравчатая, но не невозможная. Мог бы потребовать чего-нибудь гораздо нелепее и труднее.
– Я бы могла тебе оборудовать гараж кое-каким записывающим оборудованием.
– Нет. Это нужно делать в студии, с настоящими звуковиками. Мне понадобится пять сессионных музыкантов, по меньшей мере полгода на репетиции, три месяца на запись и два месяца на сведение и мастеринг.
С губ Орианы срывается горький смешок. После всего, через что прошла она за последние несколько лет, вот к чему все свелось: они обговаривают райдер ее бывшего бойфренда.
– Не может быть и речи, – говорит она. – Кроме громадного и необязательного истощения наших ресурсов, в городе тебе будет небезопасно, как только начнет возрастать твоя видимость. Нам бы хотелось держать тебя тут.
– Ладно, – уступает Джулиан. – Но мне потребуется переоборудовать гараж как полагается. Звукоизоляция и прочее.
– Это можно.
– И пятерых музыкантов.
– Троих.
– Пятерых, – стоит на своем он.
– Троих, плюс ты сам – это четверо. Лучшие группы в истории состояли из четырех человек. Обойдешься.
– Прекрасно, – уступает Джулиан. – Три музыканта на шесть месяцев репетиций…
– Один месяц репетиций, – перебивает его Ориана, – один месяц на запись и один месяц на микширование.
– Три месяца на репетиции, два месяца на запись и шесть недель на сведение, – парирует Джулиан.
– Заметано.
У Джулиана открывается рот – он готов спорить, но тут же закрывает его, когда осознает, что победил.
– Ладно, – произносит он. – Договорились.
– Это больше, чем у вас было на «Пляжи», – говорит, вставая, Ориана. – И я уверена, получится так же хорошо.
Она выключает кондиционер, затем снова приоткрывает французские двери, затопляя комнату соленым воздухом.
– Тебе нужно попробовать обвыкнуться, – говорит она, выходя.
Джулиан прячет голову под одеяла, скрываясь от вони. Этот дом вдохновит его на предпоследний трек «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА» – «Тупик», семиминутную балладу, которая начинается с простой мелодии для голоса и гитарного аккомпанемента, а потом в ней нарастает вышибная линия ударных (томтомы и вкрадчивый, расширяющийся малый барабан), равно как и единственный выход Джулиана в струнные (урчащие виолончели и обморочные скрипки). На отметке в пять минут возникает такое ощущение, будто это уместная кульминация всего альбома. Песня начинает уходить от самоуглубленных рассуждений Джулиана, принимается уступать место чему-то большему. Слова призрачно завораживают. Струнные яростны. На миг кажется, что сейчас Джулиан выпустит из мешка что-то поистине особенное. Но затем, на последней минуте, все это съеживается и испаряется, чтобы вновь смениться Джулианом – впереди по центру, с каким-то близоруким запилом фальцетом. «Тупик» заканчивается примерно так же, как та улочка, на которой его сочинили, – ничем.
22
Следующий год Джулиан делит свое время более-менее поровну между теперь и потом.
В теперь он остается заперт в Кювье-Хайтс. Надзирает за переоборудованием гаража в импровизированную студию звукозаписи, наблюдает, как еще одни «друзья» Орианы пришпиливают скобками к стенам акустическую изоляцию. Поначалу Джулиан полагал, что эти ребята состоят в Орианиной милиции, но потом прикидывает, что они, вероятно, просто подрядчики. Бунтовщикам, возможно, и без того есть чем заняться. Больше тренья в терне, эт сетера, эт сетера, тыры-пыры.
Он дописывает остаток альбома. Ходит подолгу гулять к солевым отвалам в поисках вдохновения, парочка безымянных телохранителей тенями следует за ним поодаль. Он стоит на непрочных утесах и пялится на Индийский океан. Если б он просто взял и поплыл, и мог бы так плыть недели напролет, где б он тогда очутился? На Шри-Ланке? На Мадагаскаре? Можно было б посмотреть в интернете и точно все выяснить, но по прибытии в ЗРА он несколько раз выходил в «ВольноСеть» (местные это название считали потешным), и то, что увидел там, ему не понравилось. Там были платформы, которыми он не умел пользоваться, изобиловавшие сленгом, которого он не понимал. Новости сообщали о хитовых альбомах, написанных и спродюсированных исключительно ИИ. В одну статью было вставлено интервью со стареющей рок-звездой, который был крупной величиной на бруклинской сцене в середине нулевых, так он говорил: подумаешь, этим по-любому все мы неуклонно становились почти все текущее столетие, все мы – ИИ, перевариваем всё как единицы информации, как тренировочные данные для нейронной сети, чтоб можно было синтезировать и изрыгнуть их обратно в надежде на то, что будущие поколения поймут, до чего значимо все это для нас было. Джулиан закрыл статью и отсоединил от стены роутер, приняв решение пользоваться интернетом только в крайних или особых случаях. В тот единственный раз, когда он решил задать поиск на «ХОСЕ РОХАС ИНСПЕКТОР КОЛУМБИЯ», выяснилось, что Ориана так выставила на его компьютере родительский контроль, чтобы блокировать результаты поиска: ее собственная мини-«АвСеть».
Неделю покрутив пленки, присланные для прослушивания в ответ на сравнительно загадочное объявление, размещенное Орианой в сети, Джулиан останавливается на троице аккомпаниаторов из Перта. Им завязывают глаза и привозят в Кювье-Хайтс в фургоне без опознавательных знаков на пятидневные звукозаписывающие сессии. По ночам Джулиан выглядывает и смотрит на «Янссен» и «Готье», воображая, как внутри музыканты корешатся с его безымянными телохранителями. Он быстро не находит общего языка со всеми тремя, увольняет их и заказывает замену. Затем не находит общего языка и с теми. Каждую неделю по заброшенным дорогам к недостроенному жилому комплексу подвозят кого-нибудь новенького, помогают им выбраться из фургона – когда снимают с глаз повязку, зрачки их осуждают внезапное яркое солнце, – и провожают в гараж. Некоторым удается продержаться дольше одной недели. Кое-кому не удается и полдня. Это не музыка для них слишком трудная: все четырнадцать треков написаны в стандартном размере 4/4, а аранжировки в лучшем случае рудиментарны. Дело просто в том, что Джулиан наотрез отказался записывать на бумагу хоть одну ноту или строку текста и остальным музыкантам тоже запретил это делать – и даже не сказал почему. (Его неотступно преследовали картинки в песеннике Аша, и он никогда не знал, когда к ним может