Они обходят пустые комнаты, заглядывают в каждый угол, и первый офицер делает пометки в своих записях. Мои нервы напряжены, сердце колотится так, что кажется, биение пульса проступает на коже.
Им нужен мой дом. Нацистам нужен мой дом.
Хелена, пожалуйста, не возвращайся домой.
Офицер открывает дверь, ведущую на лестницу, и с отвращением отшатывается при виде кур. Он смотрит на меня.
– Куда ведет эта лестница?
У меня пересыхает горло. Я не могу говорить.
– Куда ведет лестница? – рявкает он.
– Чердак, – шепчу я. И слежу за его начищенными до блеска сапогами, ступенька за ступенькой поднимающимися по лестнице. Он идет до самого верха. Я уже не вижу его сапог. Два других офицера внимательно наблюдают за мной, за спиной у них висит литография с Девой и младенцем Христом; над головой у меня скрипят под сапогами половицы чердака.
«Господи, пожалуйста. Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, Господи!»
На чердаке тихо. Тихо в небесах. Офицер спускается по лестнице и делает запись у себя на листке.
– В пустом здании напротив открывается немецкий госпиталь… – говорит он.
На прошлой неделе я видела рабочих, делавших ремонт в здании старой школы. Тогда я не догадывалась, что это значит.
– И сотрудники должны получить жилье. Новые жильцы прибудут через два часа. Вам следует забрать свои личные вещи, мебель остается здесь.
Два часа. Нацисты требуют освободить дом через два часа.
– Но… я не могу упаковать…
Я вообще не могу оставить это место.
– Съезжайте – или будете расстреляны, – говорит офицер.
Я молча смотрю на него.
– Если будете все еще здесь, мы вас расстреляем. Вы поняли, Fräulein?
Я понимаю. Слишком хорошо.
– Мы будем здесь через два часа, – говорит эсэсовец. Он ставит галочку в своих записях и выходит за дверь, гестаповцы следуют за ним.
Я опираюсь на спинку стула и с шумом втягиваю в себя воздух. А затем, перепрыгнув через кур, взбегаю по лестнице, отвожу в стороны свободно закрепленные доски и проползаю через маленькую дверцу.
Данута слабо вскрикивает, но остальные не издают ни звука. Даже те, кто безмолвно плачет. Я не могу представить, что они чувствовали, когда гестаповец поднимался по лестнице.
Или как раз могу.
Макс, стоя на коленях, держит в руках тяжелую доску. Видимо, я могла получить ею с размаха по голове.
– Фуся! – шипит он. – Предупреждай нас в следующий раз! Что…
– Они забирают дом, – говорю я. – Нацисты через два часа забирают дом. Оставайтесь на месте. Я буду искать, куда мы можем переместиться.
Но куда я могу переместить тринадцать евреев прямо сейчас?
Я не знаю.
Макс хватает меня за руку.
– Когда они придут, мы будем драться. Это решено.
– Я собираюсь что-нибудь найти.
– Забирай Хелю, – говорит Макс, – и не возвращайся.
– Если она придет, скажи, чтобы спряталась в своем разрушенном замке…
– Фуся, забирай Хелену и не возвращайся!
– Передай ей, что я отыщу ее там, – повторяю я, не реагируя на его слова, и спускаюсь по лестнице.
Я бегу вниз по Татарской улице, свистит ледяной ветер, мои глаза шарят по окрестным постройкам. Куда мне их спрятать? Подвал. Гараж. Как мне провести их туда средь бела дня? Они грязные, лохматые, небритые, бледные. По виду сразу понятно, что они прятались на чердаке. Куда мы можем пойти?
Я врываюсь в помещение жилищной конторы, расталкивая, несмотря на громкие протесты, людей в очереди. Женщина, которая когда-то помогла мне получить дом на Татарской, сидит за столом.
– Мне нужно жилье, – говорю я. – Прямо сейчас. Немцы забирают у меня дом, и мне с сестрой некуда…
– Чтобы получить квартиру, придется ждать не меньше пяти дней, – отвечает она. На этот раз она не называет меня ни стрекозой, ни пташкой, ни каким-нибудь еще ласковым словом. Возможно, потому что я веду себя невежливо.
– Скорее, недели две! – кричит мужчина из очереди.
– Так у вас нет ничего прямо сейчас? – спрашиваю я у женщины.
– Конечно, нет!
Выйдя из конторы, я бесцельно бегаю по улицам, не зная, что еще можно предпринять. Ищу хоть какое-то место, куда можно было бы поселить тринадцать человек на день, на два. На две недели, пока я не получу новую квартиру. Но будет ли в этой квартире место, где я смогу их спрятать?
Я стучу в два дома, в окнах которых вывешены объявления о сдаче, но никто не желает пускать меня без ордера. Я вбегаю в костел, опускаю в чашу со святой водой холодные пальцы, бросаюсь на колени и крещусь так быстро, что две женщины прерывают молитву и поворачивают головы в мою сторону.
Я прошу. Я молю. Но своды над моей головой кажутся пустыми.
Звонят колокола.
У меня остается полчаса.
Мне надо на что-то решаться.
Я выбегаю из костела так стремительно, что тяжелые дубовые двери с грохотом захлопываются у меня за спиной, и не останавливаюсь, пока не оказываюсь перед дверью дома три на Татарской.
Хелена дома. И Макс. Все тринадцать человек сгрудились в общей комнате. В руках у Макса доска. Пани Бессерманн держит кухонный нож. У Суинека молоток.
У нас есть всего пятнадцать минут.
Дверь даже не заперта.
Макс кладет свою доску и подходит ко мне. Берет мое лицо в ладони и смотрит в глаза.
– Послушай меня, – говорит он, – ты сделала все, что могла. Бери Хелену и бегите. Ты меня поняла?
В его темных глазах гнев и отчаяние.
– Уходи, Фуся, – говорит Суинек.
– Беги, – повторяют Ян Дорлих, Сала и пани Бессерманн. Все они притрагиваются ко мне.
– Уходи прямо сейчас, девочка, – говорит старый Хирш.
– Беги, – говорит доктор Шиллингер.
Дзюся обнимает меня за талию. А я смотрю на Макса и плачу.
Я не могу убежать.
– Хелена, – шепчу я, – отправляйся к Эмильке. Побудь у нее, пока мама не вернется.
Моя сестренка мотает головой. Вслед за Дзюсей она обвивает меня руками.
У нас остается десять минут.
– Стефания, – говорит Макс. Он все еще держит в ладонях мое лицо, по которому текут слезы. Он тоже плачет. – Ты немедленно берешь Хелю и уходишь. Прямо сейчас!
Только я не смогу с этим жить. Я хочу, очень хочу жить, но с этим – не смогу.
Я качаю головой.
– Я заставлю тебя уйти! – восклицает Макс.
– Фуся, – просит Хенек, – беги! Скорее!
Данута все еще плачет. Она кладет мне руку на плечо.
Я не знаю, как быть. Что мы можем сделать? Хелене надо уходить. Сердце бешено колотится в груди. Я не могу смотреть на плачущего Макса. Закрываю заплаканные глаза.
И меня охватывает умиротворение. Тепло, спокойствие. Как в ту ночь,