Отошли их на чердак. Открой окна. Не показывай испуга. Вычисти вторую спальню.
Но это нелепо. Зачем все это делать, если меня вот-вот застрелят?
Затем, что они не собираются тебя убивать.
Но гестаповцы сказали, что расстреляют меня. А потом они найдут остальных.
Не станут они ни в кого стрелять. Им просто нужна комната. И ты можешь им ее предоставить.
Они застрелят Хелену.
Нет, им просто нужна комната. Веди себя так, чтобы они не поняли, что ты боишься. И отдай им комнату.
Но…
Отдай им ее. Не медли. Они скоро будут здесь.
Я открываю глаза. Макс трясет меня за плечи. Кажется, он даже дал мне легкую пощечину.
Они будут считать меня сумасшедшей. Я ставлю под угрозу жизнь Хелены. Скорее всего, у меня ничего не получится. Разум говорит мне, что у меня ничего не выйдет.
Но глубоко внутри я знаю, и я спокойна. Я не одна.
– Поднимайтесь на чердак, – говорю я. – Все!
– Пожалуйста, – шепчет мне Макс, – не надо.
– Быстрее! – Я освобождаюсь из его объятий, стряхиваю с себя их руки и запираю дверь.
– Пойдемте, – произносит Макс тихим голосом. – И чтобы не было слышно ни звука.
И они уходят. Поднимаются по лестнице, как привидения, захватив с собой свои орудия. Думают, что будут драться, когда настанет время. Но только оно не настанет. Макс подхватывает свою доску, бросает на меня взгляд и идет к лестнице. Его глаза печальны. В них отчаяние. Он выглядит потерянным.
Он думает, что видит меня в последний раз.
– Хеля, – говорю я, – быстро! Опорожни ведро из спальни и оставь его снаружи. Потом бери кур, тащи их на улицу и оставайся там с ними. Я запру за тобой дверь.
Она молча надевает пальто и делает то, о чем я ее попросила, а я снимаю штору, отгораживавшую ведро, и бросаю ее под нашу кровать. Раздвинув шторы, я распахиваю окно настежь, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Я забыла, как эта комната выглядит при дневном свете. После этого я начинаю мести пол, напевая. Тайник на чердаке расположен как раз над моей головой.
Макс, наверное, думает, что я сошла с ума.
Возможно, так оно и есть.
Это даже предпочтительнее.
На городских колокольнях звонят колокола. Я слышу удары кулаком в дверь.
Но не спешу открывать. Иду к двери своей обычной походкой. В руках у меня метла. Сейчас я открою дверь.
И мне предстоит узнать, буду ли я жить.
Или мне придется умереть.
Я открываю дверь.
На пороге стоит эсэсовец. Другой эсэсовец. Вид у него сердитый, нос покраснел от холода, на боку револьвер. Он один.
– Панна… Подгорская? – спрашивает он, справляясь со списком. – Я по поводу размещения.
Он неплохо говорит по-польски. Я набираю в легкие воздух.
– Да, они предупредили, что вы придете. Я как раз приводила для вас в порядок комнату.
– Можно мне взглянуть?
До сих пор я не знала, что гестаповцы умеют просить позволения. Я шире открываю дверь и улыбаюсь Хелене, которая, дрожа от холода в своем пальтишке, выглядывает из-за угла уборной. Эсэсовец принимает улыбку на свой счет.
Он осматривает заднюю спальню, делает пометки в своих бумагах, потом, проходя мимо моей кровати, останавливается и берет в руки конверт. Это письмо от матери. Прошлой ночью Хелена снова перечитывала его. Внезапно сердитое выражение исчезает с его лица.
– Зальцбург? – спрашивает он. – Я тоже из Зальцбурга!
– Мои мать и брат находятся там в трудовом лагере. Поэтому мне приходится самой заботиться о сестренке.
– О той, что сейчас снаружи? Она очень хорошенькая. И застенчивая, – улыбается он.
Непохоже, чтобы он собирался в меня стрелять.
Он садится вместе со мной у стола. Рассказывает, что у них не размещены только две медсестры, и он полагает, что им необязательно иметь каждой по спальне. Они могут поселиться вдвоем в одной, а мы с сестрой останемся в своей. Вас это устроит?
Очень хорошо, что мы не съехали, потому что все отлично уладилось. Солдаты сейчас доставят сюда две кровати. И он с удовольствием передаст от меня письмо моей матери, когда будет возвращаться в Зальцбург.
Я благодарю его и закрываю за ним дверь.
У него был с собой пистолет, но эсэсовец им не воспользовался.
Я жива. Хелена жива. Мы все живы.
Потом я снова открываю дверь, потому что приходят солдаты и приносят железные кровати. Они собирают их в задней спальне, откуда доносятся стук и громкая немецкая речь. Интересно, о чем сейчас думают наверху мои тринадцать? Солдаты еще не закончили свою работу, а в доме уже появились две медсестры. Карен и Илзе. Они молоды, слегка за двадцать, с маникюром и аккуратно завитыми волосами. Им явно не нравится ситуация. Они не собирались делить одну спальню на двоих. И не могут жить без электричества. Без нормальной кухни. И где здесь туалет?
Все это я понимаю по реакции собирающих кровати солдат, так как женщины ни слова не знают по-польски.
Быть может, им здесь настолько не нравится, что они найдут способ поселиться где-нибудь еще?
Пока они устраиваются, я говорю, что уберу некоторые вещи, чтобы им не мешали. При этом я жестикулирую. Показываю в разные стороны, и по виду понятно, что они сбиты с толку. Девушки явно испытывают ко мне такое же отвращение, как и ко всей обстановке.
Хелена сидит за столом, готовая засвистеть, если возникнет опасность – например, если медсестры вздумают вскарабкаться по лестнице или к нам подселят еще больше нацистов, – а я потихоньку поднимаюсь на чердак с ведрами: одним грязным, другим чистым, с водой. Непохоже, чтобы эти женщины собирались уйти в ближайшее время.
Макс уже отодвигает фальшивую стенку. Он наполовину высовывается из маленькой дверки, и я опускаюсь возле нее на колени. Он берет мою голову в ладони и, прислонившись лбом к моему, шепчет еле слышно:
– Ты ведешь себя по-идиотски.
Я киваю и трусь своим лбом о его. Я знаю.
Оставив ведра, я, стараясь не привлекать к себе внимания, спускаюсь обратно.
В тот же день, подойдя ко мне и указывая на потолок, Илзе восклицает:
– Ratte. Ratten! [37] – И я понимаю, что она сообщает мне: у нас есть крысы.
Видимо, услышала возню на чердаке.
– Ой! – отвечаю я, краснея как будто от стыда. – Да, крысы. Извините.
Я пожимаю плечами. У нее на лице гримаса отвращения.
Мне надо