Медсестры, нисколько не смущаясь, принимаются за наши продукты, как будто это собственность германской армии. Они съедают весь хлеб, недельный запас масла и половину яиц. Не остается ничего, что я могла бы отнести на чердак. То, что есть, надо варить. Потом они усаживаются на диван, болтая между собой. Подкрепившись, они явно повеселели. Илзе помогает Карен накрасить губы. Затем раздается стук в дверь, и они идут открывать. На меня они смотрят как на мебель.
К ним пришли два немецких солдата, один из них – эсэсовец. Они приветствуют друг друга, целуются.
После этого все четверо закрываются в спальне.
Присутствие в доме ребенка их явно не волнует.
В эту ночь мы с Хеленой спим на диване. Или, по крайней мере, она спит. Я лежу с открытыми глазами в ожидании удобного момента, когда можно будет пробраться на чердак. Когда поднимаюсь туда, Макс едва отодвигает доски, чтобы не производить шума. В одной доске он проделал крошечное отверстие, чтобы видеть, кто идет.
– Они вас слышат, – шепчу я.
– Мы тоже их слышим, – отвечает Макс.
Я знаю.
– Тебе надо следить, чтобы никто не шумел.
– Дети голодные.
– Хелена поднимется к вам, как только они уйдут на работу. Но вы все должны соблюдать полную тишину.
Макс согласно кивает, но он, скорее всего, не уверен, что сможет этого добиться. Некоторые из тринадцати – еще те подарки. А некоторые – просто дети.
Я лежу на диване рядом с Хеленой, в доме наконец наступила тишина, и ко мне возвращается прежний страх. Собственно, он никуда и не уходил. Он лишь томился и кипел во мне, скрываясь под крышкой обманчивой неуязвимости, которой я его придавила. Но сейчас эта неуязвимость оставила меня. Мне тяжело дышать, тяжело думать, а боль за глазами такая резкая, что, кажется, передо мной сыплются искры. Мне хочется схватить Хелену и убежать. Как они и предлагали мне сделать.
Какая я дура, что сразу не убежала. Я только оттягиваю время, продлевая их мучения.
А потом я вспоминаю о своей убежденности.
Значит, для нее есть причина.
У нас должен быть шанс на то, чтобы пережить этот ужас. Я цепляюсь за эту мысль, как за свою веру в Бога.
В спальне спят четыре нациста.
Над их головами на чердаке прячутся тринадцать евреев.
Между ними мы с Хеленой.
Я думаю, что всем нам надо переосмыслить понятие ада.
25. Февраль 1944
Я не знаю, как их кормить.
Я ухожу на работу раньше, чем медсестры, а возвращаюсь почти одновременно с ними. Вскоре после этого являются их кавалеры. Госпиталь расположен через дорогу от нашего дома, поэтому им ничего не стоит забежать на минуту домой, чтобы, например, поменять туфли. Или за забытым свитером. Для того чтобы разогреть бобы и поджарить сосиски себе на обед, пока мои люди лежат на чердаке, вдыхая их запах. Медсестры работают по скользящему графику и в свои выходные долго спят. Иногда в свободные дни вообще не выходят из дома.
Я не сплю по ночам, вздрагивая от малейшего шума.
Хелена старается изо всех сил. Каждое утро, как только Карен и Илзе уходят, она выносит грязное ведро и приносит ведро с водой. Потом отправляется на рынок, чтобы закупить продукты для завтрашнего дня, спуская пустые закамуфлированные сумки вниз и поднимая тяжелые сумки с продуктами в гору. В это время двое из моих тринадцати прокрадываются вниз, чтобы помыться, размять ноги и приготовить еду для остальных. В один из дней, когда Данута ставит на плиту вариться тринадцать яиц, у нее и Хенека остаются буквально секунды, чтобы подняться по лестнице, так как Карен внезапно возвращается за забытой фуражкой своего эсэсовца. Когда усталая, нагруженная сумками Хелена возвращается домой, она получает пощечину от Карен за то, что ушла из дому, не затушив огонь на плите.
Мы здорово поругались с Карен по этому поводу. И хотя мы с трудом изъяснялись: я – на ломаном немецком, а она – на столь же неудобоваримом польском, – я сумела донести до нее смысл сказанного. «Только попробуй еще раз ударить мою сестру – и ты получишь от меня трепку, и мне наплевать, кто там у тебя кавалер».
На следующий день, придя на работу, я умоляю герра Брауна заменить мои смены на ночные. Унижаюсь перед ним, льстиво прошу об одолжении. Он отказывает мне в просьбе. На работе меня мутит от страха, все мои мысли о том, что может происходить в это время дома. А Карен следит за нами как нацистский орел. Особенно когда мы едим.
Теперь мне все время приходится прятать еду. Если она попадается на глаза медсестрам, те ее съедают.
Проходит две недели с тех пор, как в доме у меня образовался нацистский пансион, и как-то, вернувшись с работы, я приношу с собой корзину свеклы. Я чищу и режу ее, потом кладу в кастрюлю и вижу, как Илзе, сидящая на моем диване и занятая маникюром, начинает принюхиваться к запаху. Она ждет своего кавалера. Вскоре к ней присоединяется Карен, и они весело болтают, наблюдая, как я помешиваю воду. Я слышу в их речи слово «борщ». В конце концов Карен теряет терпение, хватает ложку и поднимает крышку кастрюли. Но тут же отступает, отбросив крышку, и громко жалуется Илзе.
После того как приходят их кавалеры и все они закрываются в спальне, я поднимаю крышку кастрюли и выуживаю из борща клубок пряжи, которая окрасилась в свой обычный свекольный цвет, после чего осторожно поднимаюсь с кастрюлей на чердак. Пряжа была чистая, и Макс успокаивает меня, говоря, что оставшиеся в борще крошечные волокна шерсти делают его только сытнее.
Если бы они действительно могли есть пряжу, я с радостью отдала бы ее им. Макс очень исхудал. Когда в воскресенье, пользуясь тем, что обе медсестры на дежурстве, он спускается вниз, я обнаруживаю, что у него блохи. Он объясняет, что на чердаке и в самом деле водятся крысы, их привлекает еда, которую мы с Хеленой носим наверх. А крысы разносят блох. Теперь все люди в укусах. Макс моется в моей спальне, пока Суинек дежурит у окна, а я вспоминаю, как на Рождество мы с ним сидели на диване и он обнимал меня за плечи. И о ночи вдвоем у окна, когда я думала, что он, должно быть, чувствует себя как в клетке.
Теперь его клетка стала еще