Я так хочу, чтобы Макс жил. Мне кажется, я желаю этого больше, чем хочу уцелеть сама.
Я приношу в жертву еще одну курицу и, добавив к ней остаток картошки, тушу в кастрюле, чтобы они могли взять жаркое с собой наверх. Пока оно готовится, я пытаюсь вычесать блох из волос Макса. У меня нет уверенности, что это принесет какой-то результат, но, по крайней мере, сам процесс позволяет ему хоть немного расслабиться. Его волосы очень сильно отросли, как и борода. Мне надо бы его постричь, но я не уверена, что смогу это сделать. Черные пряди скользят между моих пальцев.
– От нас такая грязь, правда, Фуся? – говорит Макс, сидя с закрытыми глазами.
«Но мы живы», – думаю я.
Суинек несет наверх кастрюлю, а Максу я даю питьевую соду.
– Посыпь ею пол, а остаток используйте для кожи, – говорю я.
Он кивает. Затем медленно ползет вверх по лестнице, и мне хочется заплакать.
Но он оставил для меня подарок рядом с жестянкой для сахара, где когда-то лежала фотография эсэсовского офицера. Это листок бумаги с рисунком. На нем изображена я с обрамляющими лицо волосами и с надписью «Фуся», а рядом со мной – улыбающаяся Хелена, тоже с подписью. Вместо рук Макс нарисовал нам с Хеленой ангельские крылья, простирающиеся через весь лист от края до края, а под крыльями – тринадцать лиц. Макс, доктор Шиллингер, Дзюся. Суинек и старый Хирш. Мальвина Бессерманн с Цесей и Янеком. Монек и Сала, Хенек и Данута, Ян Дорлих.
Я притрагиваюсь к лицу с надписью «Макс», а когда слышу из-за двери голос Илзе, бросаюсь в свою спальню и надежно прячу рисунок под матрас.
На следующий день, во время перерыва, Янука рассказывает мне историю о некой женщине, жившей в другой части Перемышля, на другом берегу Сана, которая прятала у себя на чердаке евреев. Ее муж соорудил «такую систему, дополнительную трубу, которая спускалась вниз по боковому фасаду дома, чтобы люди на чердаке могли… ну, ты понимаешь. Только труба стала подтекать, и у жившей внизу женщины окна стали ужасно грязными. Муж этой женщины осмотрел трубу, сообразил, что ее не должно быть в этом месте, понял ее назначение и сообщил в гестапо. Те пришли, нашли на чердаке четверых евреев, застрелили их прямо во дворе, а потом расстреляли прятавшую их женщину, ее мужа и двоих детей. Человек, живший внизу, был так потрясен, что пошел к себе в квартиру и застрелился, а его жена сошла с ума от горя».
Янука рассказывает мне это как своего рода страшилку, вроде тех, что по ночам рассказывают друг другу дети, но для меня она реальна. Даже слишком реальна. Я чувствую, как боль стягивает мои виски.
Любек курит и следит за моей реакцией.
Я спешу домой, думая об истории, которую рассказала мне Янука, представляя, что сегодня, возможно, настал день, когда медсестры решили исследовать чердак и в поисках крыс заглянуть за фальшивую стену.
На улице меня останавливает пани Краевская, она направляется в город за покупками.
– Как им только удалось?! – восклицает она. – Я столько лет этого добиваюсь, а эти немецкие барышни только щелкнули пальцами – и вот, пожалуйста!
– О чем вы, пани Краевская? – спрашиваю я. Мне надо скорее домой. Я должна увидеть, кто остался в живых.
– Электричество! – возбужденно отвечает она. – Когда я выходила из дома несколько минут назад, они как раз готовились тянуть провода. Уверена, вам приятно будет жить с электричеством…
– Тянуть провода? – спрашиваю я. – Где они собираются их тянуть?
– Скорее всего, на чердаке…
Я бегу. Мчусь по улице, как будто за мной гонятся. Я должна быть там, даже если это значит, что меня убьют.
Когда я, запыхавшись, взбегаю на вершину холма, у меня перехватывает дыхание так, что я не могу говорить, в боку колет, а ноги отказываются идти. Пани Краевская описала все точно. На нашей крыше, прямо над тайником, сидят двое рабочих, а небольшая толпа собравшихся во дворе соседей наблюдает за представлением. Среди них и две мои медсестры с довольными улыбками на лицах. Тут же присутствует пан Краевский, который в обычной жизни почти никогда не выходит из дома. Я подбегаю к нему и становлюсь рядом.
– Что происходит? – спрашиваю я, все еще задыхаясь.
– Они собираются установить столб на чердаке, чтобы укрепить на нем провода, – отвечает он. – Хотят прорезать отверстие в крыше. Я говорю, что они разрушат стены. Каменной кладке бог знает сколько лет…
– Они хотят пустить столб насквозь? – переспрашиваю я.
– Да. Через чердак…
Нет, нет, нет. Они не могут это сделать.
– А потом закрепят его болтами изнутри…
Нет, нет, нет. Они не должны входить внутрь.
– И протянут оттуда провода.
Они собираются прорезать в крыше отверстие, а сквозь него увидят лица тринадцати евреев.
Человек на крыше берет в руки дрель – сейчас он начнет сверлить.
Нет. Он не должен. Он не может…
– Стойте! – кричу я ему. – Это нельзя делать!
Рабочий на крыше останавливается и смотрит вниз. Зрители – медсестры и соседи – с интересом ждут моих следующих действий.
– Нам нужно электричество только в одной комнате, – продолжаю я. – К тому же подмораживает и скоро стемнеет. Может, будет проще пустить провода через окно?
– Она права, – поддерживает меня пан Краевский, – не то вы порушите стены.
Рабочий на крыше минуту размышляет, потом откладывает в сторону дрель.
– Хорошо, спускаюсь, – говорит он.
Я чувствую огромное облегчение, но тут же мысли мои переключаются на то, что происходит сейчас на чердаке. Они ведь наверняка слышали разговоры соседей снаружи и человека, уже приготовившегося сверлить прямо у них над головами. И, несмотря ни на что, им нельзя было нарушать тишину.
Я спешу зайти в дом. Хелена сидит, вжавшись в угол дивана.
– Я их остановила, – говорю я ей. – Иди на улицу, а я пойду на чердак, успокою их.
Я взбегаю по лестнице – куры с Хеленой на улице – и пролезаю сквозь маленькую дверку, установив доски в первоначальное положение на случай, если кто-нибудь поднимется на чердак вслед за мной. Когда я оборачиваюсь, то вижу своих тринадцать, сгрудившихся в углу в той же позе, что Хелена на диване. Только они полуодетые, растрепанные, с сеном в волосах и следами соды на коже; Шиллингер зажимает Дзюсе рот, чтобы не было слышно ее всхлипываний. Макс подползает к ним на четвереньках, умоляя их не шуметь.
Мне ведомо чувство страха. Теперь я знаю, как выглядит страх.
– Они не будут резать крышу, – шепчу я. – Их