Я выглядываю сквозь отверстие в доске, дабы убедиться, что на чердаке никого нет, выскальзываю через дверцу, поправляю доски и поспешно спускаюсь по лестнице.
Когда открываю дверь из коридора, Илзе уже на кухне, изучающе смотрит на меня. Мы стоим, уставившись друг на друга, я улыбаюсь, хотя к горлу подкатывает спазм, и опасаюсь, что сейчас меня вывернет прямо на пол кусочком бутерброда Януки.
– С крышей все в порядке, – говорю я, указывая рукой наверх. – Они не успели ничего разрушить.
Не уверена, что Илзе понимает мой польский, но позднее вижу, как она открывает дверь в коридор и смотрит на лестницу. Боль сдавливает мне виски.
Когда вечером приходят их ухажеры, я открываю для себя, зачем им понадобилось электричество. Они приносят с собой радиоприемник. Я сижу на кровати, расчесываю волосы играющей с куклой Хелене и прислушиваюсь к голосам из радиоприемника.
«Забавно, – думаю я, – что мы так волновались из-за эсэсовца Эрнста у нас за стеной. Теперь у меня прямо в соседней спальне целых четыре нациста, а я причесываю Хелену и надеюсь узнать новости».
К сожалению, я не могу ничего расслышать. До меня доносится лишь мешанина из отдельных слов и атмосферных помех, перекрываемая непонятным мне разговором. Но по голосу я узнаю Илзе, иногда что-то добавляет Карен или вставляют по нескольку фраз мужчины. Среди незнакомых слов я узнаю одно. Ratten.
Я ложусь в кровать, и резкая боль опять сжимает виски. Мне не нравится то, как Илзе смотрела на лестницу. Меня мутит от страха.
И на следующий день я остаюсь дома под предлогом болезни.
Но я не больна.
Мне очень страшно.
Как только Карен и Илзе уходят, Хелена отправляется к колодцу. И снова дерется с мальчишками Краевских. Я думала, что это безобразие прекратилось после моего разговора с пани Краевской. Их мать должна была с ними разобраться. Жаль, что Хелена ничего мне не рассказала. Однако Хелена одерживает победу, приносит воду и относит ее на чердак. Потом спускается с грязным ведром, ступенька за ступенькой, перешагивая через гнездящихся кур. Не пролив ни капли, с бьющим в нос отвратительным запахом, от которого кого угодно могло бы вывернуть наружу.
Я взвалила ей на плечи непомерную ношу.
Я остаюсь в ночной рубашке, изображая больную на случай, если вернется одна из медсестер, и начинаю варить кашу. Огромную кастрюлю каши. И тут в кухню спускается Макс.
– Хеля сказала, что ты не пошла на работу. Ты заболела?
Я не знаю, как объяснить ему те мельчайшие нюансы в поведении медсестер, которые вызывают во мне беспокойство. Беспокойство столь сильное, что из-за него я готова потерять однодневный заработок.
– Просто притворяюсь, – отвечаю я.
– Тогда хорошо, – говорит Макс. – Я хочу кое-что тебе рассказать.
Я улыбаюсь, глядя на него. В нем больше энергии, чем в последний раз, когда я его видела. Укусы на его теле прошли, лицо сияет, как ханукальные светильники тогда у нас на столе. Хелена возвращается со сполоснутым ведром, и Макс машинально наклоняется к ней, позволяя ерошить себе волосы и лохматить бороду, при этом издает довольное бурчание, как большая добрая собака.
Хелена хихикает и произносит:
– Доброе утро.
– Доброе утро.
Видимо, это своеобразный чердачный ритуал, о котором мне не было известно.
– Макс, что ты делаешь тут внизу? – спрашивает Хелена.
– Плохо себя веду.
– Ладно, – говорит она, снова хихикнув, и выгоняет из кухни кур.
– Сегодня очередь Монека и Салы, у меня есть всего минутка, но я хотел тебе кое-что показать. Смотри! – Он держит в руке стетоскоп.
– У тебя сердечный приступ?
– Нет пока. Но я могу, – Макс делает многозначительную паузу, – слушать сквозь перекрытия! – Он помахивает стетоскопом.
Он слушал радио через перекрытия.
– Что ты слышал?
– Обрывки новостей. Они лишь изредка оставляли польский перевод. Но из этих фрагментов у меня сложилась общая картина. Дела у них идут неважно – это главное. Русские освобождают Украину. Немцы отступают.
– Это близко.
– Если они продвинутся на запад…
– Они могут дойти сюда.
– И если они придут, мы свободны, – говорит Макс.
Его лицо светится надеждой.
Внезапно снаружи до нас доносятся голоса. Со двора.
Никто не следил за окном.
Макс исчезает на лестнице. Но, когда Карен и Илзе входят в дом, дверь, ведущая в маленький коридор, все еще открыта. Медсестер сопровождает ухажер Карен.
Эсэсовский офицер.
Я стягиваю у горла ворот ночной рубашки, из-за чего она топорщится на спине и придает мне слегка сгорбленный вид, так что я невольно выгляжу не вполне здоровой.
Впрочем, причиной этого может быть страх.
– Вы нездоровы, Fräulein? – спрашивает эсэсовец.
Значит, он говорит по-польски. Хорошо, что теперь я об этом знаю.
Вцепившись в горловину рубашки, с ложкой, занесенной над кастрюлей с кашей, я утвердительно киваю. Карен говорит ему что-то, явно требуя, чтобы он задал мне вопрос.
– Где ваша сестра? – спрашивает он.
От страха у меня подкашиваются ноги, я с трудом удерживаю ложку в руке. Хелена вынесла на улицу кур и с тех пор не возвращалась. Возможно, убежала поиграть.
Беги, Хеля. Беги.
– Моя сестра пошла на рынок, – отвечаю я. – А в чем дело?
– Эти пани говорят, что у вас в доме творится что-то странное.
Я смотрю на медсестер.
– Что вы имеете в виду?
– Они хотят, чтобы я посмотрел, что у вас на чердаке.
Этот человек стоит, отведя плечи назад, задрав подбородок, прямой, как палка, с непроницаемым лицом. И тем не менее я вижу, что он чувствует себя не в своей тарелке. Они уговорили его ввязаться в это дело.
Они хотят, чтобы меня убили. И Хелену. Маленького ребенка.
И это, возможно, не так уж плохо, потому что гнев вытесняет во мне страх. Он загоняет страх куда-то очень глубоко, туда, где живут Изя, и моя babcia, и все те люди, которых я знала, лица людей из гетто, которых, как скот, погрузили в вагоны и которые уже никогда не вернутся назад. Память о них хранится во мне так глубоко, что мне не надо сейчас об этом думать. Я вернусь туда позже.
А сейчас я просто вне себя от ярости.
– Хорошо, – говорю я, – идите, взгляните на мой чердак. – И, повернувшись к нему спиной, начинаю помешивать кашу.
Кашу, которую я сварила на пятнадцать человек.
Я не вижу, как они реагируют на мои слова. Но слышу, как они тихо переговариваются между собой.
Ох, Макс, пожалуйста, пожалуйста, как следует задвинь доски! Господи, молю тебя, сделай так, чтобы не