Я подхожу к скамейке. Мужчина сидит ко мне спиной. Он достает из кармана газету.
– Извините, – говорю я.
Он вздрагивает и поворачивается ко мне с открытым от удивления ртом. И я с размаху бью его кулаком в нос. В точности как научил меня Макс.
С него слетает шляпа, и он тяжело валится на землю, а я отворачиваюсь, захожу в ближайшее здание, выхожу оттуда через заднюю дверь и сворачиваю в переулок. Улыбаясь на ходу и потряхивая кулаком, я торопливо озираюсь в поисках аптеки, чтобы купить лекарство по своему незаконному рецепту.
Наконец в этой незнакомой мне части Перемышля я набредаю на аптеку и, едва зайдя в помещение, понимаю, что сделала ошибку. Внутри нет ни одного покупателя. Аптекарю нечем заняться, и он, конечно, начнет задавать мне вопросы. От какой болезни нужно лекарство? Почему рецепт на такое сильнодействующее средство мне дал немецкий военный врач? Я делаю вид, что рассматриваю бинты на витрине, прежде чем уйти и отправиться на поиски другой аптеки, но в это время в помещение входит компания солдат, громко обсуждающих что-то по-немецки. Я быстро подхожу к окошечку.
– Будьте добры, не могли бы вы отпустить мне это лекарство?
Аптекарь читает рецепт. Он даже не взглянул на меня. Гораздо больше его волнуют солдаты, поскольку солдаты любят забывать заплатить. Он достает пузырек откуда-то позади себя, отсчитывает пилюли прямо на прилавке, делает запись у себя в тетради и просит у меня злотый, не спуская глаз с солдат, перебирающих товары на полках.
Он запросил с меня слишком маленькую сумму. Намного меньше, чем надо. Но я не собираюсь об этом говорить. Я передаю ему деньги, кладу в карман пузырек вместе со сдачей и выскакиваю из аптеки до того, как он заметил свою ошибку.
И у меня хорошее настроение впервые за много недель. Я покупаю мешок самой дешевой крупы, какую только возможно найти на рынке, и в душе у меня появляется надежда, как солнечный лучик, прорвавшийся сквозь плотные облака. Снова полил дождь. Но когда я подхожу к дому на Татарской, до меня доносятся крики пани Бессерманн. Ее слышно даже с улицы.
Она требует сыра.
Кажется, этот день наступил. Потому что пани Бессерманн хочет сыра.
Я вхожу в дом и запираю за собой дверь.
Данута стремительно сбегает с лестницы.
– Ты достала лекарство?
Я отдаю ей пилюли, и она убегает. А я торопливо прохожу через нашу спальню, где на кровати лежит свернувшаяся клубочком Хелена, и заглядываю в комнату медсестер. Их кровати не убраны, по полу раскидана одежда, на электрических проводах, протянутых через окно, сушатся постиранные чулки.
Я знала, что их тут нет. Потому что нет гестапо.
Но это вовсе не означает, что гестапо не может прийти в любую минуту.
И я вхожу в их комнату, потому что вижу зеленый листок, выглядывающий из-под радиоприемника. Я озираюсь и вытаскиваю его, чувствуя себя виноватой. Однако это чувство тут же проходит, потому что на бумаге стоит мое имя.
Это моя медицинская справка, освобождающая меня от работы. Под листком лежит конверт, в котором ее прислали. Дате на штампе больше месяца.
Полицейский выполнил свое обещание. Неудивительно, что они не заставили меня ехать в Германию.
Могло ли случиться, что медсестры ненароком взяли предназначенное мне письмо?
Но почему тогда они спрятали его от меня? Может, надеялись, что, если меня увезут в Германию, они получат в свое распоряжение весь дом?
Теперь пани Бессерманн визжит, требуя омлет, и я задаю себе вопрос, не сидит ли пан Краевский прямо сейчас по другую сторону стены.
Я засовываю медицинскую справку глубоко в матрас, туда, где уже лежат фотография эсэсовца и рисунок, который сделал для меня Макс. На чердаке тишина. Как видно, пани Бессерманн получила свое лекарство.
Мы проводим день в ожидании гестапо.
Макс не может спуститься, поэтому Цеся приносит сверху грязное ведро. Она в слезах, думает, что ее мать умирает. Пока я вытираю слезы с ее лица и осторожно вычесываю насекомых из ее волос, Хелена следит за окном. Это все, что я могу сделать, не имея возможности подняться к своим тринадцати.
Я отправляю наверх два ведра чистой воды, варю кастрюлю безвкусной каши, которая хотя бы поможет им не умереть с голода, и мы с Хеленой принимаемся за уборку. Хеля старательно подметает пол, а я отскребаю от него грязь. Снова начинается дождь, и это приносит мне некоторое облегчение. У одной из медсестер, по-видимому, скоро заканчивается дежурство, а стук дождевых капель по жестяной крыше достаточно громкий.
Я сижу с Хеленой на кровати, мы с ней играем в веревочку, и я пою. Внезапно у нас над головой поднимается суматоха. Там очень шумно. Вой. Тяжелый удар. Потасовка. Хелена округлившимися глазами смотрит на потолок. Я понимаю, что Макс в конце концов потерял контроль над ситуацией. Теперь, судя по звуку, кто-то скатывается с лестницы. Я встаю с кровати. Кудахчут две наши последние оставшиеся в живых курицы. Распахивается дверь на улицу, и я отдергиваю штору.
Пани Бессерманн во дворе. Под дождем. Громко призывает гестапо.
Время останавливается.
Некоторые вещи я вижу как сквозь пелену тумана. Небо. Постройка с уборными. Дверь дома Краевских. Дождевые капли, стекающие по оконному стеклу. Но другие объекты видны так ясно, их очертания столь резки, что у меня болят глаза. Машина, медленно проезжающая по Татарской. Электрический свет в окнах госпиталя, мужчины и женщины, торопливо вбегающие и выбегающие из больничных дверей. Макс во дворе с раскинутыми в стороны руками. Пани Бессерманн с всклокоченными волосами, грязными потеками от дождя на щеках, в свисающей с плеч линялой замызганной блузке. Ее лицо, шея, грудь и руки покрыты красной сыпью.
– Я хочу хлеба! – кричит она пытающемуся ее поймать Максу. – И сыра, и яичницу с хреном! Убери от меня свои руки!
Пошатываясь, она месит ногами грязь.
– Дай их мне – или я зову полицию! Я зову гестапо!
– Стефи, – произносит голос у меня за спиной, – тебе надо выйти к ним.
Голос еле слышный. Скрипучий и сухой. Он принадлежит Хелене. Она по-прежнему сидит в