И начинаю действовать. Я молнией проношусь по дому. Остальные из моих тринадцати сгрудились вокруг дивана. Данута плачет. У Монека в глазах слезы. Старый Хирш ломает руки.
– Нам конец, нам конец, нам конец…
– Цеся! Янек! Пойдемте со мной!
Я хватаю их за руки и тащу под дождь, на открытое пространство, туда, где у людей есть глаза и уши и где негде спрятаться.
Макс с прилипшими к черепу длинными намокшими волосами и все еще простертыми к пани Бессерманн руками пытается ее вразумить.
– Мы все это достанем, – говорит он, – только не сейчас, не…
– Я хочу этого немедленно! И я не хочу ни с кем делиться! Я не буду делиться! Я не буду ничем делиться с Хиршем!
– Вы нас всех погубите, – уговаривает ее Макс. – Вы этого хотите?
Несколько человек во дворе госпиталя напротив смотрят в нашу сторону сквозь дождь.
– Да! – кричит пани Бессерманн. – Гестапо может прийти, расправиться с нами, и все наконец закончится! Полиция! – хрипит она. – Евреи! Здесь евреи! Полиция!
– Мама? – вопросительно произносит Цеся.
Пани Бессерманн на секунду останавливается, покачиваясь и смахивая воду с лица, фокусируя взгляд на дочери.
– Мама, я не хочу умирать. Если ты не вернешься в дом, мы все из-за тебя погибнем…
– Но ты и так умрешь, моя сладенькая, – говорит она. – Тебе придется умереть… только медленно… Гестапо! – воет она. – Я хочу получить свою яичницу немедленно!
– Пожалуйста, мама! – кричит Янек. – Пожалуйста, не надо их звать! Не убивай нас! – Он подбегает к матери и обвивает ее руками. Брюки давно стали ему коротки. – Поезда не пришли. Не убивай нас, мама, пожалуйста!
– Пойдем в дом, – говорит Цеся и берет ее за руку. – Это не он. Не Tata. Здесь нет поездов. Пожалуйста, мама, пойдем в дом, и тебе станет лучше.
Пани Бессерманн выглядит сбитой с толку, но разрешает Цесе увести себя. Янек плачет, обхватив ее за талию.
– Макс, идем внутрь, – говорю я и иду позади пани Бессерманн, чтобы прикрыть ее от взглядов людей в госпитале. Потому что ее вид говорит сам за себя. Больная, свихнувшаяся женщина, долгое время просидевшая на чердаке. Когда все входят в дом, я запираю дверь.
Кто-нибудь уже наверняка вызвал полицию. Я только не знаю, сколько времени им понадобится, чтобы приехать.
Неужели сегодня наступил тот самый день?
– Макс, отведи их наверх, – говорю я. – Я подотру грязь…
– Ты не должен ее слушать! – вопит пани Бессерманн, водя по комнате глазами с расширившимися зрачками, пока ее взгляд не останавливается на старом Хирше. – И я не обязана его слушать! Я не обязана выходить за вас замуж… только потому, что вы говорите… только потому, что я сказала…
Старик слегка приподнимает брови, но его лицо остается бесстрастным. Обещала ли пани Бессерманн выйти замуж за старого Хирша? О чем был их уговор? Обещание выйти замуж за место в убежище?
– И я не обязана делать… что я сказала, – бормочет пани Бессерманн. – А ты… – она оглядывается на Макса, – ты не… обязан делать то, что она велит… только из-за любви к ней! Ты не… должен…
– Мама, пойдем со мной, – говорит Цеся, отводя взгляд от моего ошеломленного лица.
– Когда ты влюблен, это… не… значит, что ты должен! – визжит пани Бессерманн. – Макс, запомни это!
– Янек, помоги мне, – просит Цеся. – Быстрее, пока не пришла полиция…
– Ты не обязан, Макс! – визжит пани Бессерманн, и Суинек помогает заталкивать ее вверх по лестнице.
– Я бы посоветовал тебе бежать, но ты ведь не послушаешься? – спрашивает Макс, избегая встречаться со мной глазами.
Я качаю головой.
– Хорошо. Мы будем готовы к их приходу. Можешь послать их наверх, – улыбается он, хотя понимает, что в его словах нет ничего смешного, и поднимается по лестнице, так ни разу и не взглянув на меня.
Остальные медленно тянутся вслед за ним. Данута все еще плачет, сидя в уголке дивана. Хенек обнимает ее за плечи.
– Пани Бессерманн все время бормотала что-то насчет хлеба с сыром, – говорит он, – которые можно было купить до войны. Нам надо было сидеть тихо, но она все время разговаривала, подвергая нас опасности. Лежала и все время отдавала распоряжения горничной, чтобы та принесла ей хлеб с сыром. Вот уж не думал, что это сведет ее с ума раньше, чем меня.
– Она просто больна, – говорю я.
– Возможно, – шепчет Данута, вытирая глаза, – но это мало отличается от того, что она всегда говорит. Что она не выйдет замуж за Хирша. Что хочет всех нас выдать, ведь тогда мы перестанем стараться выжить и наконец умрем. Сегодня она просто попыталась выполнить свои обещания.
– Это было больше, чем попытка, – добавляет Хенек. Они встают с дивана и, держась за руки, идут к лестнице. Оба выглядят очень ослабевшими, хрупкими. Данута задирает подбородок кверху и смотрит на потолок. Ей не хочется подниматься.
– Что она имела в виду? – быстро спрашиваю я. – Что пани Бессерманн говорила про Макса?
– Она без конца пристает к нему, утверждая, что он слушается тебя во всем из-за этого, а не потому что пытается всех нас спасти. Это нечестно…
– Но что ты имеешь в виду, говоря «из-за этого»?
Данута оглядывается, уже поставив ногу на ступеньку:
– Ох, Фуся, пожалуйста…
– Не будь такой Dummkopf, – говорит Макс, поднимаясь на чердак вслед за Данутой.
Неужели Хенек, Данута, пани Бессерманн и все остальные на чердаке считают, что Макс в меня влюблен?
Я оборачиваюсь и вижу стоящую в дверях Хелену.
– Нам, наверное, надо вымыть пол от грязи? – спрашивает она.
Я целую ее, счастливая оттого, что она снова начала говорить. Пусть даже нам всем скоро предстоит умереть.
Она помогает мне убраться, и, когда пол чисто вымыт, одежда сполоснута, а я обсохла от дождя, мы ложимся в постель и ждем прихода гестапо. Пани Бессерманн затихла. Я не знаю, дали ей дополнительную дозу лекарства или нет, но оно явно подействовало. Потом начинаю думать о Максе.
Я знаю, что Макс меня любит. А я люблю его. Мы с ним как брат и сестра. Мы потеряли одних и тех же дорогих нам людей, и наши скорбь и слезы – общие. Мы вместе прошли через лучшие и через самые ужасные времена. Он – мой лучший друг. Но это не то, что имеет в виду пани Бессерманн. Влюбленность в меня – это нечто другое.
– Все знают, что Макс в тебя влюблен, Стефи, – говорит Хелена, гладя по голове свою куклу, – но никто не