– Быстрей! – шепчет он. – У них пистолет.
Он оттаскивает меня от тонких стен, мы бежим в спальню, где каменные стены прочнее, закрывает дверь, хватает Хелену и заставляет нас лечь под окном. Здесь пуля не сможет нас достать.
Доктор все еще орет и лупит кулаком в дверь, но со двора доносятся другие голоса. И, хотя я не понимаю слов, тон и смысл их понятен. Они раздражены. А может быть, испуганы. Им пора ехать. Они требуют, чтобы доктор не ждал меня и садился в машину. Спустя еще пару минут он сдается, и мы слышим скрежет тормозов уезжающей по крутому спуску машины.
Я молча поворачиваюсь к Максу. Какая чудесная тишина! Он голый по пояс, потный от сидения на раскаленном летним зноем чердаке.
– Откуда ты узнал, что у него пистолет?
– Сала сказала, что у одного из них он есть.
– И ты спустился, чтобы защищать меня от него куском дерева?
– Это все, что у меня есть.
– Если бы дело дошло до драки, – вмешивается Хелена, – я думаю, Макс победил бы.
– Можешь не сомневаться, детка, – говорит Макс.
Я прислоняюсь головой к стене и улыбаюсь. А потом начинаю смеяться.
Отныне здесь не будет никаких кавалеров. У нас не будут воровать еду. И мне не надо будет вздрагивать при каждом шорохе, доносящемся с потолка.
Медсестры уехали.
Я вскакиваю с пола, поднимаюсь по лестнице и просовываю голову сквозь маленькую дверцу на чердаке.
– Спускайтесь! – шепчу я. – Медсестры уехали!
Они ползут вниз один за другим, как оживающие привидения, и мне больно видеть, с каким трудом старый Хирш и Шиллингер переступают со ступеньки на ступеньку.
Но как чудесно, что в доме не осталось ни одного нациста!
Я исследую содержимое полученных от пани Кравецкой мешков: в них четыре килограмма бобов, четыре килограмма муки, крупа, масло, соль, мешок картошки и два кочана капусты. Целое богатство! Мы варим картошку в мундире, чтобы не пропадали даже шкурки, и съедаем ее с маслом и солью. Я смотрю, как Монек распрямляется в полный рост, как Цеся ходит по комнатам, раскинув руки, наслаждаясь ощущением пространства. Янек находит свободный угол и растягивается на полу, как будто он все еще на чердаке.
В нас все еще живет тревожная мысль о том, что медсестры могут вернуться.
Макс наблюдает за окном. Просто на всякий случай. Но делает это стоя.
Я ложусь спать. Гестапо все еще может прийти. Нас всех могут убить. Но, если сравнивать с присутствием в доме врага, сейчас все кажется таким мирным. Я наконец-то могу немного расслабиться.
На исходе ночи, когда раннее летнее солнце еще только готовится подняться из-за холмов, я слышу гул. Глухие удары в отдалении.
Сажусь в кровати, прислушиваясь к вою и свисту. Макс отшатывается от окна, а у меня болят уши от грохота, а глаза – от ярких вспышек. Стены дома три на Татарской улице трясутся. Дзюся вскрикивает, а за шторами полыхают желто-оранжевые огни.
И я знаю, что все это значит. Если Перемышль чему-нибудь вообще научил меня в жизни, то прежде всего этому.
Нас бомбят.
И наша единственная надежда – что нас бомбят русские.
30. Июль 1944
Бо́льшая часть бомб падает на нижнюю часть города и железнодорожный узел, но из-за нескольких, упавших неподалеку, с нашего потолка сыплется штукатурка. Мы все сгрудились у дальней стены спальни, и я вспоминаю подвал дома на улице Мицкевича, когда Изя тайком от своей матери держал меня за руку. Чтобы я не боялась.
Теперь рядом со мной сидит Макс. Он не боится бомб. Гораздо больше его волнует, какая из сражающихся сторон победит. Если немцам удастся удержать Перемышль, у него не останется надежды. Так же как и у остальных. Я смотрю на эту маленькую группу людей. На тех, что остались, потеряв бо́льшую часть своих семей. Дзюся с доктором Шиллингером, старый Хирш с Суинеком, Монеком и Салой. Пани Бессерманн, прижимающая к себе Янека и Цесю, Хенек рядом с Максом, но держащий в объятиях Дануту, и Ян Дорлих, у которого не осталось никого. Но они выжили. Вопреки всему и по причинам, которые мне непонятны, они пережили все. И если придут русские…
Они обретут свободу.
Мы сидим и ждем. Макс задумался и барабанит пальцами по своей доске. Он такой худой и грязный. И храбрый. Полный решимости.
Я не хочу его любить.
Но, кажется, люблю.
И, видимо, он любит меня.
Но я не знаю, хочет ли он этого.
Бомбежка прекратилась. Над городом стелется дым. Тишина. И этому меня тоже научил Перемышль: я понимаю, что это значит.
Сейчас придут солдаты.
До нас доносится уличная перестрелка. Тарахтение машин. Глухие разрывы танковой стрельбы. Наша тесная группа передвигается к стене, которая кажется более безопасной, куда не достигнут пули, если они влетят к нам через окно.
Мы ждем.
Мы молимся.
Проходят дни.
И я надеюсь. Надеюсь.
В городе снова наступает тишина. Надолго.
Макс внимательно наблюдает из-за штор. И наконец говорит, что видит солдата. Прямо посреди Татарской улицы. Он даже ни во что не целится.
И это немец.
Немцы победили.
Мы не смотрим друг на друга. Не произносим ни слова. Мы прикрываем глаза. Или смотрим в пол. Хелена кладет голову ко мне на колени.
Пока падали бомбы, я думала, что, может быть, мы победим. Что кошмар нашей жизни, состоящей лишь из голода и страха, закончится. Что я смогу выиграть в этом сражении против ненависти. А теперь я вижу, как один за другим мои тринадцать понуро поднимаются по лестнице.
Я держу Хелену за руку, а они медленно, ступенька за ступенькой карабкаются наверх.
Все, кроме Макса. Он остается со мной и говорит:
– Я туда не вернусь.
Я киваю. Не могу заставить себя что-нибудь сказать. Но все понимаю.
– Я просил тебя о стольких вещах, Фуся… А сейчас я хочу попросить еще об одном: бери Хелену и возвращайся на ферму. Отыщи свою мать, братьев и сестер. Ты можешь сделать это для меня?
Я не хочу оставлять его.
– Пожалуйста, сделай это для меня…
Он так и не понял, что я не могу его оставить.
Кто-то кричит во дворе. Прямо за окном.
Макс хватает свою доску и делает шаг к