— Эмири-тян, — оборвала я ее, и она приподняла брови.
— Что? Я не права? А ведь он даже не помнит тебя... Если бы помнил, пошел бы сюда вместо тебя, хоть это и женский туалет, — уверенно заявила Эмири. Затем ее лицо посерьезнело, и она полностью повернулась ко мне: — Кадзуо тебя не помнит... Я понимаю, что это... больно. Но однажды вы уже стали близки. Не отчаивайся, Хината-тян. Даже если он и не вспомнит все, что было между вами, чувствам это не помешает. То, что он испытывал к тебе, не было следствием событий того мира. Поэтому все повторится и в этом.
Я была поражена прямотой Эмири, хоть и привыкла к тому, что она часто смело говорит все, что думает. Затем я ощутила горечь, смешанную с благодарностью.
— Спасибо, — сумела выдавить я из себя.
— Пока что просто постарайся выжить. А уже потом... Потом мы продолжим жить. По-настоящему жить.
Я улыбнулась, моргнув несколько раз, чтобы вдруг не заплакать.
— Так и будет... А теперь нам и правда пора, а то остальные решат, что Ханако-сан нас убила.
Мы направились к дверям, и я вдруг, не удержавшись, добавила:
— Вот Хираи-сан расстроится...
— Из-за того, что часы пропадут зря, или из-за того, что придется самому разбираться с удзу-нингё? — невозмутимо уточнила Эмири.
Моя насмешка ее не тронула, и я просто улыбнулась, но теперь уже веселее, не через силу, как до этого.
Мы вернулись в зал, и я увидела явное облегчение на лицах Йоко и Ивасаки. Даже на лице Хираи. А Кадзуо... Я не смогла разгадать его чувства, и все-таки мне показалось, что, когда мы сели за стол, он стал менее напряженным.
— Получилось? — спросил Хираи.
— Не совсем. Ханако-сан сказала, что заберет часы и отстанет от меня, но удзу-нингё ей не нужна, — не моргнув глазом солгала Эмири.
Хираи нарочито вздохнул:
— Жаль.
Я поняла, что он не поверил Эмири.
Спустя пару минут к нам вновь подошла официантка и поставила на стол заказанные блюда. Мы в молчании принялись за еду, и я не могла не подумать о том, что за нее мы должны будем всего лишь заплатить... иенами, а не игрой в азартные игры. Я не могла не вспомнить шкатулки с гейшей и самураем, шкатулки с карпами, тануки, журавлем и тэнгу...
Не могла не подумать: сколько еще я буду сравнивать тот мир с этим? Сколько еще времени буду узницей воспоминаний о сонном параличе, таком реальном, но одновременно ненастоящем?
Я так хотела вернуться к привычной жизни, но понимала, что как прежде уже не будет. Понимала, что тень произошедшего всегда будет следовать за мной. Воспоминания никуда не исчезнут... Они могут запылиться, потерять свою яркость, что-то размоется, как смешанные на листе краски... Но в общем и целом я всегда буду помнить о кошмаре, через который прошла, став жертвой канашибари.
Мне никогда не стать прежней... Но хотела ли я этого на самом деле? Хотела ли стать той, кем была, пока не пережила ужасы мира канашибари?..
Ответ напрашивался сам собой. Нет. Не хотела. Пройдя через эти испытания... Я стала сильнее. Я не забыла о своем горе, но справилась с ним. Стала внимательней к другим. Я по-другому взглянула на все вокруг. И обрела друзей. Сложно говорить однозначно, но, быть может, я все-таки приобрела больше, чем потеряла.
Вернее, приобрету, если выживу. И если выживут те, кто стали моими друзьями.
Внезапно я почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову от тарелки с рисом.
Это был Кадзуо.
Наши взгляды пересеклись, и я хотела было отвести глаза... Но все-таки не сделала этого.
Кадзуо смотрел на меня спокойно... но несколько хмуро. Мне показалось, он заметил перемену в моем настроении, то, как я задумалась, углубилась в мрачные мысли.
Несколько мгновений растянулись до бесконечности, а затем Кадзуо отвернулся. Он налил себе воды, но, поставив стакан на стол, так и не стал пить.
Я опустила глаза, чувствуя, как запылали щеки, и надеясь, что никто этого не заметит.
Минут через пятнадцать, когда все доели, мы решили еще раз обсудить происходящее и попробовать найти решение.
— Значит, вы... мы играли в хяку-моногатари кайдан-кай, а затем сумели вернуться, — заговорил Кадзуо. Я кивнула. — Во всем были виноваты канашибари, которые затянули... нас в общий кошмарный сон. — Я снова кивнула. — Мы все проснулись, но теперь ёкаи нападают на нас уже в нашем мире.
— Сколько можно повторять? — проворчал Хираи, но никто не обратил на него внимания.
— Сегодня ведь пятнадцатое августа, — напомнил Кадзуо.
— И что? — уточнила Эмири.
— Обон, — ответила я вместо Кадзуо. — Он начался позавчера...
— И закончится завтра ночью, — кивнул Кадзуо. — Кроме того, Обон также называют Праздником фонарей... Странное совпадение. Поэтому я не думаю, что это совпадение.
— Можешь говорить яснее? — бросил Хираи, не скрывая неприязни.
— А разве не очевидно? — Кадзуо холодно покосился на него. Затем он посмотрел на меня, Йоко и Эмири, и его взгляд смягчился. — По легендам, во время Обона проходит Хякки-яко [7].
— Время, когда ёкаи всей толпой ходят по миру людей! — воскликнула Йоко, мрачнея. — Это же... так опасно. Для нас. Думаешь, Хякки-яко действительно не выдумка? Он тоже реален?
Кадзуо покачал головой:
— Я не могу быть ни в чем уверен. И все-таки, как я уже говорил Акияме-сан, в том мире все шло по правилам. Значит, правила должны быть и сейчас. А легенды гласят, что Хякки-яко начинается, когда завершается хяку-моногатари кайдан-кай. После того как погаснет последний фонарь.
— А разве Обон уже не праздновали? В июле, — заметил Ивасаки.
— Это расхождение в датах, — пожал плечами Кадзуо. — Традиционно Обон отмечали на пятнадцатый день седьмого лунного месяца. Но в эпоху Мэйдзи, а именно в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, Япония перешла на григорианский календарь. Из-за этого многие праздники стали отмечать по новым датам, и Обон в том числе. Часть регионов, в первую очередь восточные, просто перенесли Обон на июль как на ближайший по новому стилю «седьмой месяц». Но в других частях Японии, например в Киото или Осаке, празднуют в августе, с тринадцатого по шестнадцатое число. Это ближе к исходной лунной, а значит, к традиционной дате.
— Они и там любили все традиционное, — хмыкнула Эмири. Кадзуо покосился на нее, но уточнять ничего не стал.
— А еще ведь именно шестнадцатого августа проходит Окури-би, — вспомнила я. — Ритуал, когда на закате люди зажигают фонари или костры, чтобы указать душам путь обратно в мир мертвых.
— Все время эти фонари... — неприязненно вздохнул Хираи. — Надеюсь, нас завтра ночью провожать на тот свет не придется.
Никто не ответил, и на наш стол вновь опустилась гнетущая тишина. Мы все пытались осознать и принять услышанное.
Мы проснулись в первый день Обона, а теперь, в его разгар, стали жертвами ёкаев... Сначала была сотня страшных историй, которую отсчитывали фонари, а теперь — сотня шагающих по Токио ёкаев, которые идут на свет все тех же фонарей.
Это действительно не походило на совпадение.
— Тогда... мы должны дожить до утра семнадцатого августа? — предположил Ивасаки, оглядев всех нас. — Должны пережить все истории, в которые окажемся втянуты, и не попасться ёкаям, гуляющим ночью по Токио?.. Тогда все закончится?.. Или какие здесь правила?
Никто не ответил, ведь никто не знал ответа. Но почему-то... Почему-то я сомневалась, что все так просто. Конечно, пережить еще два дня и две ночи, во время которых мы будем мишенями для ёкаев, — это не просто, и все-таки... Что-то подсказывало мне: тут другое. Но что именно?
— Еще кое-что... — протянула я. — Эти истории. В них можем попасть только мы? Или другие люди тоже? Например, станция Кисараги. — На этих моих словах Кадзуо покачал головой. — Там появились лишь мы и еще два бывших участника