— Благодарю, — кивнул Пётруша. — Я пока что образ вам придумаю…
— Не хотите ли, я подскажу? Я чуть не с детства с лошадьми управлялся, а как семнадцать мне стукнуло, сестрица старшая в стремянные барину своему порекомендовала. Вот я и сопровождал его везде, и на конюшне работал — лошади меня с полуслова слушали…
— Да ведь это чудесно! — в восторге перебил отрок. — Я понял: вы у меня воин будете римский, на колеснице! Вот и лицо ваше, оно как раз такое…
Он не договорил и, сорвавшись с места, выбежал из комнаты; Арина Ивановна лишь безмолвно всплеснула руками. Петруша бегом вернулся обратно, неся большую книгу с картинками.
— Вот, вот, колесница, видите? Квадригой называется! — кричал он. — Это у них четверная повозка такая была. Посмотрите! Угодно вам встать, вот этак, как здесь? А я тогда вас зарисую, а потом…
— Пётр! — прервала его мать. — Это невозможно! Сейчас же оставь в покое Илью Фёдоровича и садись за стол; ты положительно стал невыносим!
— Ничего-ничего, Арина Ивановна, — с улыбкой сказала Анна. — Мне вот энтузиазм Петра Семёновича вполне понятен: как любой творец он забывает обо всём ради искусства! Зато у него всё чудесно получается.
— Ну что уж; даже и покушать спокойно людям не даст! — проворчала мать, розовея от удовольствия и с гордостью поглядывая на отпрыска.
Петруша пробормотал извинения, одновременно делая какие-то наброски в альбоме, затем он ещё раз взял с Ильи обещание позировать ему в нынешнее же воскресенье в образе «возницы квадриги». Тот пообещал с полной серьёзностью.
***
Потом Анна постаралась своими руками устроить Илью поудобнее на новом месте: подмела его горницу, до блеска протёрла стол и лавку, устроила постель, сложила его немногочисленные пожитки в сундук. Все эти хлопоты доставляли ей невыразимое наслаждение. Она не затворяла окно, и теперь, на закате, в маленькой комнатке пахло цветами и скошенной травой… Анна позвала Илью из гостиной, где он беседовал с хозяйкой, и они вместе осмотрели уже ставшее вполне уютным новое жилище.
— Нравится тебе тут? — с волнением спросила она.
Илья вместо ответа лишь расцеловал её в губы и щёки. Анна присела к столу, придвинула к себе заготовленные заранее краски и бумагу; Илья наблюдал, как под уверенными движениями кисти возникает большое блестящее яблоко с красными боками. Он протянул руку: яблоко тотчас обрело округлость, объём и очутилось в его ладони. Илья закрыл глаза и сосредоточенно вдохнул его запах.
— Настоящее, свежее, не сомневайся! — засмеялась Анна.
— Да, знаю… Простой человек и не скажет, что оно какое-то странное. Просто этот аромат… Как я говорил, он немного другой, чем у обычных фруктов.
— Ты попробуй!
Он с хрустом откусил яблоко; Анна снова заметила, как меж губ её возлюбленного блеснули острые клыки, но пугаться больше не собиралась.
— А что ты ещё любишь? Хочешь, апельсинов тебе нарисую?! Или — винограду?
— Я люблю всё, к чему притрагивались твои руки, — тихо ответил Илья и прижал к губам её пальцы…
Она провела ладонью по его шее, и почувствовала, как дыхание его участилось… На столе догорела свеча и они оказались в полумраке; Анна видела, как зрачки её суженного светятся какими-то особенными серебристыми огоньками. Илья целовал её страстно, до головокружения — точно у них и только осталось времени, что эта ночь.
— Илюша, подожди… — прошептала Анна. — Ведь мы же пока ещё…
Он тотчас её отпустил, взял за руку, и они вышли вместе во двор. Светила луна. Анна заметила на бронзовом от загара лице возлюбленного тёмный румянец; Илья глубоко вздохнул, будто стараясь вернуть себе душевное равновесие. Они присели на лавку под деревом — ночь была тёплой и тихой, так что даже не хотелось возвращаться в дом.
— Завтра, после работы попрошу старосту познакомить меня с людьми, что документы делать умеют, — голос Ильи прозвучал слегка хрипло. Он откашлялся и продолжал: — Какие захотим имена, такие и поставят.
— Я нынче Калинкиной Анной Алексеевной называюсь! — засмеялась Анна. — Привыкла уже. А у тебя какая была фамилия?
— Моя фамилия? Батька мой звался Костровым Фёдором Павловичем, так что мы с Катюшей, стало быть, Костровы. Я вот мать почти не помню, а отец наш всё на службе был, домой редко появлялся… Нянька нас вырастила, она вроде отцу роднёй приходилась.
— Твою сестру Катей зовут?
— Да… Звали.
— Илюша, если тебе тяжело вспоминать про детство и родных…
Илья обхватил сильными руками её плечи и стан, привлёк к себе, так что Анна очутилась у него на коленях. Она свернулась, будто котёнок и положила голову ему на грудь.
— Мне не тяжело, да и вспоминать-то особо нечего! Что там: ходил в школу, грамоте выучился, даже и читать полюбил. С лошадьми вот с детства умел управляться — на конюшне подрабатывал, сначала простым конюхом, потом получилось, что понимал любую лошадь, слушались они меня, уважали. И когда сестра горничной к барину устроилась, меня к нему рекомендовала. Вот и всё.
Он замолчал. Анна понимала, что дальнейший рассказ может оказаться очень трудным для Ильи и молчала тоже — он, как всегда, почувствовал её замешательство.
— Анна, про другое я помню совсем не много, но… Хочешь ли ты это услышать?
Она содрогнулась от этих слов, но всё равно кивнула. Как же они будут вместе, если станут скрывать друг от друга важную часть собственной судьбы?
Тот случай Илья и правда помнил смутно — точно кто-то наполовину стёр его память. Они ездили с барином по делам. Илья, которому едва исполнилось восемнадцать, частенько сопровождал его в длительных поездках, ибо в его присутствии хозяин мог не волноваться о том, что лошади будут обихожены, накормлены и здоровы. В этот раз поехали далеко за город. В память Ильи врезалась ночёвка в лесу: было совсем не зябко, напротив — тепло и приятно, хотя, кажется, стояла ранняя весна.
Илья пытался заснуть, или даже спал, когда чей-то нежный голос позвал его из чащи. Позвал по имени — или это тоже ему приснилось? Но этот голос, этот зов, был столь прекрасен, что он бросился туда, в глубь леса, не разбирая дороги… Он не знал, кого увидит там, но у обычного человека не могло быть такого голоса!
— Кого же ты встретил? — с дрожью спросила Анна. — Моя горничная Люба говорила: только нечисть какая-то — вот так в лес людей заманивает!
Илья посидел немного, прикрыв глаза.
— Я не уверен… Не помню. Будто, знаешь, дымом каким-то надышался, или зельем опоили. Просто как увидел её, забыл обо всём! Знал только, что ничего красивее за всю