часть 1 / глава 4
После смерти Агнес Паулини Норберта покинул Бог. Отец ничего не хотел слышать о Боге, госпожа Катэ чувствовала себя недостаточно компетентной, а в школе его за подобные расспросы высмеивали.
Что представляла собой школа, Норберт выяснил, когда первые классы отправились в бассейн на заказном автобусе. После упражнений отряд маленьких пловцов, в который его определили, зашагал к Трёшке — так вышку для прыжков называла женщина в синих спортивных шортах и белой олимпийке со свистком на шее. Один за другим они взбирались наверх, бежали по трамплину и прыгали.
— Я не хочу прыгать, — честно сказал Норберт.
— Для начала поднимись, — подбодрила учительница плавания. Он решился вскарабкаться на вышку и осмотреть бассейн. Она следовала за ним ступенька за ступенькой.
— Но прыгать я не буду. — Норберт наклонился, будто боясь удариться головой о крышу бассейна. Трамплин шлифовал подошвы стоп, как наждачная бумага.
— Прыгай. — Тренер преградила ему спуск. Длинные ногти на пальцах ног угрожающе приближались.
— Я не хочу, — повторил Норберт. — Это слишком высоко для меня.
Вдалеке он слышал голоса уже одевавшихся одноклассников. Вода больше не плескалась по краям бассейна, поверхность была гладкой и спокойной.
— Не хочу! — закричал он, впервые взглянув на глубину. Под ним зияла выложенная зелёно-голубой плиткой пропасть.
— Нет! — крикнул он. Что-то толкнуло его. Он хотел прижаться к наждачной бумаге. То, что прокричала учительница, отозвалось эхом со всех сторон. Он снова закричал при виде пропасти, однако уже не мог понять, что было снизу, что сверху. Всё рухнуло, перевернулось, упало на него, с ним, вниз, удар по спине, удар в лицо…
Ноги учительницы были исцарапаны, шею украшали ссадины, вода стекала по волосам, олимпийке, шортам, сланцы пропали. Норберт съежился на корточках у края бассейна, в глазах — дикость, от которой отшатнулась классная руководительница, вооруженная пластырем и полотенцем. Тем не менее именно ей удалось разжать его трясущийся кулак и найти там свисток.
С тех пор почти весь класс был решительно настроен на месть учительнице по плаванию. Норберт не имел ничего против уроков. Но был еще путь до школы и перемены. А главное — группа продленного дня. Он не хотел там находиться. Но где бы ему хотелось находиться, он тоже не знал. Он защищался, он был единственным, кто защитился и одержал победу над учительницей и даже сорвал свисток. Но кому такое расскажешь?
В спасительные минуты по пути домой он мог забыть о смерти бабушки. Он надеялся, что его ждут, что он вернется ко всему готовому — ужину на кухне и разогретой печи в ванной.
Теперь это была госпожа Катэ, в дверь которой нужно было звонить на первом этаже. Госпожа Катэ была маленькой, но из-за тугого пучка волос и туфель на каблуке, которые она носила даже дома, казалось иначе. Мальчику в госпоже Катэ, наоборот, всё виделось большим — нос, глаза, рот, грудь и зад. Если бы на ее лице не застыло выражение, которое заставляло думать, что в любой момент она чихнет или что в нос ей попал дурной запах, можно было даже сказать, что она красива.
Пансион «Вилла Катэ» состоял из трех комнат на первом этаже и четырех комнатушек под крышей. После переезда силезцев одну из свободных комнат закрыли, а другую в обмен на разрешение гостям пользоваться их ванной и туалетом получили Паулини, самая же маленькая комната служила отныне кладовой. Завтрак и ужин госпожа Катэ подавала в своей гостиной, при этом то и дело подчеркивала «и». По вечерам нечетных дней она готовила глазунью. Госпожа Катэ обладала способностью добывать различные вещи, о которых другие могли только мечтать, — об этом Норберт узнал от отца. В Дрездене она знала всех и каждого. Она даже раздобыла с запада луковицы крокуса для могилы.
Также благодаря ее заступничеству Норберт был освобожден от посещения группы продленного дня. У госпожи Катэ он делал домашнее задание, ходил с ней за покупками и «по делам». В его обязанности входила сервировка стола к ужину, на который он оставался, когда у отца была ночная смена.
Порой госпожа Катэ «экспедировала» его в кровать, которая всё еще состояла из матраса на основании из книг по колено. Для него она делала кое-что, о чем строго-настрого запрещала кому-либо рассказывать, это был их секрет. Начиналось всё с того, что она вертела пучок, вытаскивая шпильку за шпилькой, ненадолго останавливалась и в следующий момент распускала волосы, словно низвергающийся водопад. Норберту можно было ловить темные пряди, класть на подушку и прижиматься к ним щекой. После госпожа Катэ была готова почитать ему что-нибудь из сказок, которые ему нравились. Однако, к разочарованию Норберта, она всегда останавливалась на одном и том же месте.
часть 1 / глава 5
Получив соответствующее врачебное заключение, Клаус Паулини переквалифицировался в водителя трамвая. Зарабатывал он, правда, меньше, зато сын гордился униформой отца. Однако из-за запрета на нахождение в кабине водителя он быстро потерял желание сопровождать отца на каникулах. К тому же Клаус Паулини ездил по линии семь или восемь, а не по четвертой или хотя бы шестой, как того хотел Норберт. Когда Норберт ускользал из-под надзора госпожи Катэ, он слонялся по лугам Эльбы, наблюдал, как старики кормят уток и лебедей, и вставал под Голубым чудом, сотрясавшимся из-за грохота линии четыре, которая тянулась от Пильниц вдоль русла Эльбы вплоть до Вайнбёла; она возвращалась из далей, только чтобы вновь в них исчезнуть. Иногда ему хотелось забраться на одну из лодок, стоявших на реке. Но он не знал, где были гребцы и сходили ли они вообще на сушу.
Что бы он ни делал, ко всему примешивалась необъяснимая тоска, словно каждая вещь напоминала о чем-то, чего он не знал, относилось ли это к прошлому, из которого он уже вырос или к будущему, ожидавшему его. Смерти матери и бабушки были лишь элементами всеобщей катастрофы. Отец и госпожа Катэ еще успели застать настоящий Дрезден без лугов, без руин. Когда-то тут было прекрасно, и со временем снова будет прекрасно, даже красивее, чем раньше, говорила классная руководительница. Он бы всё отдал за то, чтобы побыстрее повзрослеть: взрослые могут делать всё, что пожелают. До тех пор он должен был слушаться отца, который хотя и не грозился побить его, как другие отцы, и не давал пощечин, но считал, что бабушка изнежила Норберта и вообще он слишком мягок. По утрам он должен был вместе с отцом отжиматься и приседать, а после обливаться в ванной холодной водой.
Но часто уставшего и неразговорчивого отца будто подменяли, в его свободные воскресенья они отправлялись на поезде в Саксонскую Швейцарию, переправлялись на пароме до Бад Шандау и отправлялись в поход по горам, каждый со своим рюкзаком. В походах они были равноправными товарищами, каждый должен был брать ответственность за другого, будь то вывих или перелом ноги или же столкновение с упавшей веткой или рухнувшим деревом. Зимой это были поездки на автобусе в Альтенберг. На лыжах они отправлялись по маршруту до Циннвальда или Обербэренбурга. Поднявшийся на склон должен был сразу освободить лыжную трассу для спускающегося, даже если тот не кричал «Лыжню!». По возвращении домой между отцом и сыном возникала прежняя неловкость.
На праздник посвящения в совершеннолетие [1] Норберт не получил складной велосипед или мопед, как другие, зато отец и госпожа Катэ подарили ему поход в горы Крконоше. Турбазу «Давид» Норберт представлял как молодежную турбазу в Циннвальде. Однако здесь была целая комната с умывальником только для них с отцом. Кровати стояли рядом, а не одна над другой. Есть они ходили утром, днем и вечером — усаживались за накрытый стол, их обслуживали.
— Однажды тебе придется начать, — сказал Клаус Паулини и достал из чемодана три книги. Он умолчал, что госпожа Катэ советовала Джека Лондона вместо Джозефа Конрада, подростковую книгу о Летучем Голландце вместо «Преступления и наказания», «Книгу джунглей» вместо «Красного и черного». Зато в этих экземплярах зелеными чернилами и еще почти детским почерком было выведено имя «Доротея Шуллер».