— Их читала твоя мама, когда была молодой.
Норберт открыл верхнюю книгу и начал читать. Время от времени он косился на отца, который лежал на спине на своей части двуспальной кровати, как на привале, скрестив руки за головой, не закрывая глаз. С изумлением Норберт заметил, как приятно погружаться в книгу строчка за строчкой, как бы делая шаг за шагом по пути в неизведанный мир, лежа при этом на одном месте.
После ужина со взрослыми, большинство из которых было пенсионерами, называвшими отца вдовцом и тайком на него поглядывавшими, ему можно было встать и одному пойти наверх. Он чуть ли не сгорал от нетерпения — слишком много времени требовалось, чтобы ополоснуть намыленные руки горной водой. После он продолжал читать и пугался, как дома, когда отец поздно возвращался и вставлял ключ в замок входной двери; пугался скорее из-за того, что сам он уже был за далекими морскими просторами, где никто не мог его настичь. И только когда отец выключал ночник и говорил, что на сегодня достаточно, Норберт прекращал читать и тоже гасил свет. В ночи он слышал шелест деревьев. Или ручей? Он незаметно раскачивался в гамаке. Над ним раздувались паруса на переменчивом ветру, а вокруг скрипели корабельные балки. Норберт несся прочь на «Нарциссе». И когда наутро он открывал глаза, то не мог понять, где он, на какой берег его выбросило, пока не замечал, как отец полощет горло и поднимает зубную щетку, через зеркало приветствуя вернувшегося из заморских стран сына. Паулини молча завершали утреннюю гимнастику в узком проходе между кроватью и стеной. Затем шли на завтрак.
Однако под открытым небом они снова становились товарищами, которые рассматривали развилки дорог на карте. Они должны были остерегаться польских пограничников, те — даже чешский официант сказал — с особым пристрастием арестовывали немецких путешественников, а после одному Богу известно, как долго их держали без еды и во сколько это обходилось. Крконоше были настоящими горами; тропы через хребты были лишены растительности и окружены лугами. Другие путешественники, с которыми они пересекались, приветствовали их «Ахой», отец тоже говорил «Ахой»; они будто давали понять, мы знаем, где ты, Норберт Паулини, был сегодня ночью и куда тебя влечет. Как иначе истолковать приветствие моряка в горах? Норберт заставлял себя следить за дорогой и немного отставать от отца, тому совсем не нравилось, когда он был вялым и наступал ему на пятки. Было ли на этот раз всё иначе, так как они шли в поход за границей? Норберт взглянул на икры отца, под белой кожей при каждом шаге прыгали и подергивались мышцы. Он не знал, любит ли он отца, но его икр хотел бы однажды коснуться. Когда ранним вечером они вновь увидели турбазу, Норберт почувствовал, будто они вошли в порт приписки. Гревшийся на солнце перед базой помахал им и поинтересовался, где, ради всего святого, они так долго были.
— Ахой! — крикнул Норберт. Он читал на кровати, он читал снаружи на шезлонге или на лавочке. С каждой ночью страницы книг всё сильнее шли волнами. Они пахли турбазой, хвоей и воздухом, пропитанным дымом; ветер завывал среди верхушек деревьев, а со стороны ручья раздавался шум, усиливавшийся из-за непогоды. Однако, Норберт поднял голову посреди бури, мыс Доброй Надежды был залит солнечным светом и издали приветствовал его сияющими зелеными лугами горного склона, которые тянулись ввысь к тропам на хребте.
— Он читает книги матери, — объяснила одна пожилая дама мужу. Каждое послесловие усиливало убежденность Норберта, что взрослые, в том числе и те, с которыми они сидели за ужином, знали все книги, которые он только начинал читать. Их восхищение объемом его чтения развязывало ему язык даже в присутствии отца. Ему не составляло труда запоминать даты и обстоятельства, при которых авторы создавали свои труды и дарили их человечеству. Будто слова, слетавшие с его языка, обнаружил именно он, будто и правда это были его слова, будто он сам написал все послесловия.
Мне же Норберт Паулини рассказывал, что в Крконоше он прочитал только «Моби Дика», зато два раза. За неимением письменных принадлежностей он заучивал бесчисленные сентенции наизусть. Однажды после обеда отец долго его разыскивал и никак не мог отыскать, а Норберт в окружении пожилых дам и господ в отдельной комнате рассказывал о внушающем страх белом ките, акулах и других чудовищах.
Отец напомнил, что госпоже Катэ нужно передать «привет» из путешествия. Но в наличии были только открытки с видом на турбазу «Давид» в зимнее время. Он поставил крест над двумя окнами второго этажа. На крыше лежали высокие сугробы, с козырька свисали сосульки. Поскольку на стойке регистрации закончились почтовые марки, они забрали открытку с собой и вручили госпоже Катэ, которая напекла для них блинов и сказала, что по ощущениям странники находились в отъезде целый год, включая зиму. Разве госпожа Катэ была неправа? Разве они не отправились в самом деле в Крконоше давным-давно? Не поэтому ли он теперь не может признать здешние пейзажи из книг своей родиной?
часть 1 / глава 6
Норберту стоило лишь оглядеться или приподнять матрас, чтобы осознать, какие сокровища ему оставила мать, как предусмотрительно она и отец позаботились о нем. И даже если мать больше не могла дать ему в руки пособие или компас, там всё еще оставались послесловия, служившие ему атласом, в котором одна страница отсылала к другой и однажды выбранный путь находил продолжение при перелистывании страниц.
От книги к книге в Норберте росло убеждение, что авторы были наконец счастливы найти в нем читателя. Вместе они становились семьей; он чувствовал превосходство над остальными читателями.
Школой он пренебрегал. С каждой книгой он расширял пропасть между собой и одноклассниками. Они попусту тратили время, и это было странно. Он читал на переменах. Всего пара девочек, учительница музыки и учительница немецкого заговорили с ним о круге его чтения и удивились, когда он сказал: Томас Манн «Будденброки» или Готфрид Келлер «Зелёный Генрих», первое издание. Как-то Норберт выяснил, что Манн впервые взял в руки «Зелёного Генриха» уже будучи в преклонном возрасте и то совершенно случайно, в больнице в Чикаго. Оказавшись снова дома, он продолжил читать, но уже не экземпляр из больничной библиотеки, и никак не мог найти место, на котором остановился, — слишком всё разнилось. На самом деле Манн начал читать второе издание, а затем первое. Норберт даже составил список различий двух изданий, чтобы раз и навсегда прояснить все вопросы. Ко всему прочему, у него было подозрение, что причина надолго отложенного чтения могла крыться в отношении Манна к брату. Томас просто не выносил имени Генрих. Но это всё, конечно, спекуляции, чистой воды спекуляции.
Классную руководительницу это не сильно впечатляло, она предупреждала: если его успеваемость не улучшится — не видать ему светлого будущего.
Норберт Паулини хотел стать читателем. Но, судя по всему, не было профессии, в которой ему не пришлось бы по восемь часов сорок пять минут пять дней в неделю заниматься другой деятельностью. Поэтому, собственно говоря, ему было всё равно, как зарабатывать деньги в будущем.
— Книготорговец, как твоя мать, — предлагал Клаус Паулини.
— Бухгалтер, как дон Педро, — возражала госпожа Катэ, — или попытай счастья с экзаменом на аттестат зрелости, «профессионально-техническое образование и аттестат зрелости», сможешь поступить в университет!
Отец качал головой.
— В наши дни это ничего не даст. Там придется изворачиваться, как и всем остальным.
Госпожа Катэ обратилась к картам. Дом, который возникал раз за разом, большой дом, для которого он был рожден, она интерпретировала как университет, хотя значить это могло всё что угодно, в худшем случае — госбезопасность или «Желтая тоска» [2].
В конечном итоге классная руководительница предоставила Норберту Паулини право как ребенку рабочего и наполовину сироте начать обучение в качестве КИПиА-техника после получения аттестата зрелости.