Поскольку в ее представлении я относился к тем, кто родился с серебряной ложкой во рту, я промолчал.
— Почему люди должны стоять тут снаружи на холоде?! — крикнула она.
— На каждой выставке так. Просто больше людей уже не поместится…
— Подлость, деградация и подлость.
Молчание длилось всю обратную дорогу. Из-за нее я тоже чувствовал себя нехорошо. Не просить же Лизу поменять отношение к вечеру. Я даже боялся, что она, придя домой, соберет старый чемодан и сядет в машину.
— Можешь представить там Паулини? — спросила она, когда мы зашли в квартиру.
Это было Лизиным quod erat demonstrandum. Любое возражение было бессмысленным.
— Вполне, — упрямо ответил я. — Но он не вынес бы тебя рядом со мной.
С тех пор, как я начал писать о Паулини, я не возвращался к этой теме, хотя она всё еще не давала мне покоя; я часто представлял, какой была бы наша случайная встреча во время похода. Лиза оставила мой комментарий без внимания.
Как вы легко могли догадаться, мой проект по Паулини не сделал меня неуязвимым. Иногда мне даже казалось, что я сам себя наказывал. Но действительно ли речь шла о Паулини? Разве он не был скорее символом, шифром, если угодно, того, каким однажды был наш мир и как он теперь беспощадно погибал? Я совсем не имею в виду Восток, я имею в виду книги в целом, их ценность и незаменимость. Разве не правда, что в помещениях Паулини собиралась вся мировая литература, даже если на немецком языке? Каждая и каждый мог ее приобрести. Великолепнейшие издания! А Паулини, каким бы он ни был, поставил жизнь на служение этому делу. Если бы все читатели вымерли, он остался бы последним.
Я казался себе мелочным и бездушным, настаивая на Лизином признании. Откуда бралось это стремление, спрашивал я себя, известить весь мир о нашей связи?
В один из ее ставших редкими визитов в Берлин мы отправились на пароме по Ваннзее в Кладоу, а оттуда пешком в Закроу к церкви Спасителя, которая на всех изображениях выглядит как стоящий на якоре миссисипский пароход. Мне нравится вид на Глинике со Шпионским мостом, а если посмотреть вправо — вид на молочную ферму и башни Бельведера. Слева и справа от входа в церковь на камне были высечены длинные цитаты из Библии. Я читал вслух текст на левой стороне, иной раз запинаясь — некоторые буквы были стерты. Правую сторону, Послание к Коринфянам, тринадцать, Лиза, наоборот, продекламировала как стихотворение. Ее голос звучал иначе, проникновеннее и в то же время решительнее. Я ощутил как назидание, когда она дошла до места «Любовь снисходительна и благосклонна, любовь не соперничает, любовь не мучит, она не злочинствует, не возрадуется несправедливости, но возрадуется правде. Любовь всё перенесет, она всему верит, всего надеется, всё претерпит. Любовь никогда не перестает».
Мы держались за руки, и я чувствовал, как ее пальцы непроизвольно то сжимались, то разжимались — как иногда бывало, когда она засыпала рядом.
В такие моменты я был полностью в нас уверен. Мысль о том, что Паулини мог нам как-то навредить, казалась просто нелепой. Напротив. Именно ему мы были многим обязаны. Если бы не он, мы никогда не встретились бы.
Удивительным образом мне не удавалось наделить своего Паулини тем, чего я как читатель ожидал от него, пожалуй, больше всего, — способностью видеть в каждой книге неопалимую купину. Я по себе знал, как книги меняли реальность, как их персонажи входили в мою жизнь, как я входил в жизни персонажей. Но я никогда не замечал такого за Паулини. И когда я спросил у Лизы, какие книги зажигают в Паулини тот самый огонь, ради каких книг он готов разорвать себя на части, она уклонилась от ответа, будто это был детский вопрос. Но она поняла меня, и мне нравилось, что между нами возникла вдруг эта крошечная трещина, которая неизбежно должна была разрастись, это был лишь вопрос времени.
Перечитывая стихотворения Ницше из цикла принца Фогельфрай, я разрывался. Многое мне казалось просто смешным, но в следующий миг я уже видел в этом нечто гениальное. Таким же двойственным я воспринимал образ Паулини, некогда легкомысленно титулованного мною принцем Фогельфрай. Как рассказчик я ужасался, когда в воссозданном образе Паулини обнаруживал те его стороны, которые тогда не замечал или игнорировал. Они вдруг ставили под вопрос весь мой замысел. Мне, как мужчине, который боролся за Лизу, они были на руку, но они явно противоречили образу, который она создавала вокруг него.
Разве я не испытывал определенной амбивалентности и раньше? Я редко оставался спокойным и невозмутимым рядом с Паулини. Промежутки между посещениями становились больше, мною овладевала неуверенность, чуть ли не страх, который я был готов подавлять, словно чувство вины.
Однажды я спросил у Лизы, были ли в жизни Паулини другие женщины помимо Виолы и той словачки, о которой я ничего не знал, с которой даже Лиза пересеклась всего один раз в пансионе «Прэллерштрассе».
— Норберт пользуется популярностью у женщин, — утверждала Лиза.
Я возражал. У Паулини, может, и было накачанное отжиманиями тело, но его лицо напоминало лицо Пиноккио: острый нос и пухлые щеки, неуклюжий подбородок и три волосинки…
— Он интеллектуал, он харизматичен, и если бы ты его хоть раз увидел на Балтийском море…
— То есть их было много?
Насколько ей было известно, нет. От жены одного офицера я узнал, что она лишила его девственности.
— Даже в школе книготорговцев?
Лиза пожала плечами. Она выдала мне секрет о его отношениях с вдовой профессора с Вайссер Хирш. Но что Хана, словачка, что вдова профессора отделались от Паулини или бросили его. Лиза косвенно признала это, выражая возмущение. Почему с ним осталась именно Лиза? Или мне от ревности виделись призраки?
— Будучи еще в Дрездене, он регулярно посещал бордель.
— Откуда ты знаешь?
— Он сам мне рассказал.
Она была единственной, с кем он мог об этом поговорить. Поначалу она и слышать об этом не хотела, но он жил один и никому не изменял. «Парень-то он порядочный». Какое-то время он тратил все остававшиеся деньги на эти посещения. Он рассказывал ей о женщинах, которыми восхищался, о женщинах, которые знали, чего хотят. Ему удавалось так долго уговаривать ее, Лизу, что однажды она сама туда сходила.
— Ты? К женщинам?
— Там многие би, в любом случае они это делают ради денег.
Она просто хотела попробовать без обязательств. Но в итоге они лишь лежали рядом и разговаривали.
Тем вечером мы с Лизой признавались друг другу в любовных и постельных историях. Вместе мы были уже почти полтора года. К сожалению, я становился ревнивым. У Лизы было иначе. Тогда я стал рассматривать ее мужчин скорее как союзников против Паулини. Они будто улыбаются, но лучше не выдумывать.
Даже в тех вещах, которые не имели никакого отношения к Паулини, я ощущал его присутствие.
Лизу сложно было баловать. За всё время я подарил ей пару вещей, обувь, постельное белье, две ночные рубашки, несессер, нижнее белье, ручки и две французские сковородки оранжевого цвета, которые ей так нравились. Подарки без повода она называла извращением. Даже на Рождество было запрещено дарить больше двух подарков. Я всё равно покупал всякие вещи. Мне постоянно бросалось в глаза что-то подходящее для Лизы.
— Благодаря ему я поняла, сколько всего нам на самом деле не нужно, — сказала она чуть ли не виновато, когда я предложил ей чемодан для поездок в Берлин.
Мне не хотелось устраивать сцен, но моя радость угасла. Лишь когда ее скороварка испустила дух, мне было разрешено в тот же вечер приобрести новую.
В сентябре 2018 года я впервые ощутил, что значило отсутствие сотового телефона у Лизы. Она отказывалась от покупки. Когда мы были не вместе, то созванивались по утрам и вечерам, по вечерам порой даже несколько раз. Если она задерживалась, звонила мне сразу из магазина.
В первый вечер, когда я не смог до нее дозвониться, я перезванивал каждые полчаса, стараясь не надумывать. Я придумал шутливо-обиженный комментарий. В полночь начал волноваться. Я всё время хватался за телефон, будто мог не услышать звонок, без конца названивал, боялся, что Лиза постесняется перезвонить так поздно. Во мне вспыхнула бдительность, будто изнутри во мне зажегся яркий неоновый свет.