За время ее отсутствия Паулини испытал нечто совершенно новое — как же приятно, даже возвышающе, встречать посетителей и вопросом «Чего желаете?» «сокращать дистанцию», как называла свое приветствие Хильдегард Коссаковски. Паулини с каждым был настолько дружелюбным, насколько возможно, хотя его не покидало ощущение, будто они стоят друг против друга на дуэли.
Концертом же с Хильдегард Коссаковски он, напротив, не смог насладиться. Пока они прогуливались в антракте, он оставался недовольным и смятенным, ему не удалось воспринять на слух описанное в программке. Он ругал себя. К тому же ему не нравилось, что они пропустили начало концерта.
Ради него Хильдегард Коссаковски приобрела для магазина стереопроигрыватель и принесла из дома тщательно отобранные пластинки; она часто звала его послушать симфонию Бетховена, Брамса или Брукнера под управлением Зандерлинга. Паулини повергла в шок та же симфония, только под управлением Абендрота, Мазура или Конвичного.
Хильдегард Коссаковски водила его по квартирам и домам, где висели работы, которые невозможно было отыскать в общественных местах. Там он случайно встретил историка-искусствоведа, лично знавшего Отто Дикса и Кокошку, коллекционеров, еще помнивших Феликса-Мюллера и Нольде. Если бы мама не умерла, думал Паулини во время почти каждого визита, я чувствовал бы себя здесь как дома, я сидел бы здесь за столом. Археолог Шеффель предложил «работящему юноше» экскурсию по собранию скульптур. Не раз он порывался спросить Петера Шеффеля, не хочет ли тот усыновить его, своих детей у того не было. Желательно с эффектом обратимости, как будто это помогло бы повернуть время вспять. Когда отец спросил, что Норберт хотел бы получить ко дню рождения, он возложил на него обязанность купить, в конце концов, сыну годовой абонемент в Государственные художественные собрания Дрездена.
Год пролетел незаметно, а за ним и второй.
Паулини почитал Хильдегард Коссаковски. А она не могла лучше выразить свою признательность, кроме как оставить ему магазин на время трехнедельного летнего отпуска на Хиддензее. Никогда прежде не чувствовал он себя настолько свободным и сильным, как тогда, в одиночестве, в двух комнатах, забитых до потолка книгами. Симфонии Бетховена — и не только — звучали в эти дни особенно звучно и волнующе. Он также решился давать рекомендации, чего избегал в присутствии Хильдегард Коссаковски. Возвращение руководительницы раньше срока огорчило его.
Она отметила его самоуверенность, приписала это к своим заслугам и больше не обращала внимания на случаи, когда стоило бы его поправить, например, когда он утверждал, что «Итальянское путешествие» Гёте было выпущено раньше «Прогулки» Зёйме, или приписывал «Севильского цирюльника» Пуччини вместо Россини. Каждый раз Паулини ударял себя по лбу ладонью сильнее, чем она ожидала, и, недовольный собой, качал головой.
По окончании обучения он мог датировать чуть ли не любую положенную перед ним книгу по дизайну и шрифту, а тем более — по обложке и имени автора, мог назвать другие издания, оценить качество бумаги, а также ценность экземпляра. В первой половине двадцатого века он разбирался идеально. Он читал «Искусство шрифта — история, анатомия и красота латинских букв» Альберта Капра и по рекомендации Шеффеля хотел завести знакомство с его другом Вальтером Шиллером, другим крупным типографом. С особым энтузиазмом он осваивал историю лейпцигских издательств: Реклам, Кипенхойер, Брокхаус, Брайткопф, Зееманн, Бедекер, книжный магазин издательства Дитерих, Курт Вольфф, Лист… Уроженец Дрездена Якоб Хэгнер тоже получил признание. «А Тойбнер? — спросил Шеффель. — Что насчет Б. Г. Тойбнера? Без Тойбнера мы лишимся прошлого!»
Единственное, что ему не нравилось, это закупка, особенно когда посещение клиентов было неизбежным. Для Хильдегард Коссаковски то были праздничные дни. Паулини, напротив, не доверял людям, которые намеревались продать свои книги.
Так бы всё и продолжалось ко всеобщему довольству, не раскрой ему отец одним воскресным вечером, что пропавший дед Норберта умер и завещал внуку около тридцати тысяч марок.
— Дедушка был жив?
— Он осел где-то в Вольгасте, на самом верху.
— Так он не на западе был?
Клаус Паулини кивнул.
— Эта девчонка хочет, чтобы ты ей написал по поводу номера счета.
— А ты? Что получишь ты?
— Ничего, — усмехнулся отец. — Ты мог бы открыть собственную книжную лавку. Используй комнату в пансионе, ну и еще одну — так сказала Катэ. Она и со свидетельством уладит, да и со всем прочим. «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини» — звучит, а! — Клаус Паулини потер руки. — Кроме того, от чтения тебя здесь никто не будет отвлекать.
— Здесь?
— Сказал же! Две комнаты свободны. Приведем их в порядок. Я всегда хотел пожить в букинистической магазине. Всегда что-то происходит, умные люди, приятное общество.
Спустя пару дней, во время послеобеденного чая, Хильдегард Коссаковски подвинула правую руку к середине стола, на которой левая рука Норберта вычерчивала полукруг вокруг чашки. Она еще не видела помощника таким задумчивым, немногословным и мрачным. Она подняла голову и задала неизбежный вопрос, не хочет ли он поведать, что тяготит его душу.
— Я запускаю свое дело.
Позже, годы спустя, Хильдегард Коссаковски утверждала, что мгновенный ответ, беспощадная решительность тона и холодный взгляд заставили ее в тот момент поверить в тщательно спланированное покушение на ее жизнь. Она была не в состоянии шевельнуться или ответить. Ее рука всё еще лежала на столе, словно угодив в ловушку. Меньше сантиметра оставалось между их руками. Непостижимым образом Норберта Паулини тронула макушка Хильдегард Коссаковски, на которую он бросил взгляд.
Он и сам не верил, что такое возможно, но осуждения и упреки, которые уже приходилось слышать от Марион Форпаль, повторились и заставили его окаменеть. Даже табличка, вывешенная следующим утром на стеклянной двери, была слово в слово похожа на ту, что висела на двери полковой библиотеки.
Он же чувствовал себя как Эжен де Растиньяк, когда тот, стоя на кладбище после похорон папаши Горио, взглянул на Париж и тихо сказал: «Посмотрим, кто кого!»
часть 1 / глава 9
Благодаря кудесничеству госпожи Катэ на кухонном столе Паулини появилось свидетельство, которое лишь оставалось подписать. Для человека, знакомого с истинным положением вещей в Восточной Германии, это звучало неправдоподобно, однако госпожа Катэ и ее старые знакомые выяснили, что деятельность предприятия Доротеи Паулини приостановлена не была, а кредит был погашен Клаусом Паулини, вернее его матерью. Бухгалтерские книги всё еще были актуальны как с практической точки зрения, так и с точки зрения учета.
Объявление в «Унион» — шесть сантиметров, две колонки — и в «Саксонской газете» — одна колонка — ознаменовало повторное открытие «Магазина антикварной книги и книжного магазина Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини» в пятницу, 23 марта 1977-го. Дату предложил отец, это был день рождения Доротеи Паулини. Ей исполнилось бы сорок восемь.
За это время был установлен отдельный звонок, а на садовой калитке повешена табличка. Госпожа Катэ представила Норберту «дона Педро» — ее старого, пропахшего сигаретным дымом бухгалтера. Государственный книжный магазин был готов в пределах возможностей отправлять все заказы господина Паулини при условии незамедлительной оплаты.
Отец помогал с ремонтом и шлифовкой полов, штукатуркой и покраской стен. Они очистили штукатурку от предыдущего слоя краски. В передней комнате проступали силуэты птиц, в задней — головы, которые, несомненно, принадлежали ангелам или музам. На изготовление стеллажей ушла треть наследства, несмотря на то, что Норберт ограничился отделкой только «девчачьей комнаты», как ее тут же окрестил отец. Для другой должно было хватить старых стеллажей и тех, что он отхватил в антикварной лавке. С того момента, как его драгоценности наконец прибыли, Норберт Паулини не мог успокоиться, пока последняя книга не обрела своего места. Он впервые посмотрел на все книги, собранные вместе. Бóльшую часть он знал лишь как часть стопки. Некоторые до сих пор таились в ящиках и коробках. Теперь же каждая предстала перед ним как личность, каждая была готова к тому, что ее возьмут в руки, каждая могла выйти вперед и отойти назад, сменить место. Вместе с Норбертом Паулини книги начали новое существование.