— Остановитесь! — взвизгиваю я.
Водитель резко жмет на тормоз. Я всем телом мягко дёргаюсь вперед. Ремень больно впивается в плечо под бархатом платья.
Я торопливо тянусь к ручке двери, но Герман неожиданно грубо хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его пальцы — словно стальные тиски. Он щурится на меня, и в свете уличного фонаря его глаза кажутся абсолютно черными и равнодушными.
— Если это не твоя Буся, — говорит он тихо и четко, — мы с водителем уезжаем. Сегодня в мои планы не входило искать слепую старую собаку.
Я поддаюсь к нему ближе и шиплю прямо в его бессовестную бородатую и красивую морду:
— Герман Иванович, вы можете прямо сейчас уже валить на все четыре стороны. Вы меня, если честно, тоже утомили. И я вас не просила возить меня по дворам. Я была готова сама выйти на поиски Буси.
— Просто я джентльмен, — парирует он так же тихо, не отпуская мое запястье. — И решил, что будет невежливо отпускать чокнутую даму одну на поиски… Иногда мое воспитание играет против меня.
— Вы заблуждаетесь насчет своего воспитания.
Я остервенело вырываю руку из его захвата. Резко распахиваю тяжелую дверь и выскакиваю в вечернюю прохладу.
Опять спотыкаюсь на этих адских шпильках, чуть не падаю на асфальт, но успеваю схватиться за дверцу. Выпрямляюсь и снова вглядываюсь в тени на площадке.
Вот оно! Из-под горки опять выпрыгивает то самое белое пятно и пугливо скрывается в кустах.
Я узнаю эту прихрамывающую, слабую трусцу. Это точно она. Моя мохнатая старушка.
— Буся! — уже не кричу, а тихо упрашиваю. — Бусенька, иди к мамочке.
Торопливо шагаю по асфальту, мои каблуки громко и неуверенно стучат по неровностям.
Перешагиваю через низенькую ограду из разноцветных реек и вступаю в песочницу. Песок хрустит, и каблуки глубоко утопают в нем.
— Бусенька... — шепчу я, пробираясь к кустам
И резко замираю. Потому что ко мне вместо Буси выскакивает черное мохнатое нечто.
Нечто скалит зубы, низко рычит и пригибает голову, готовясь к прыжку.
Это пёс. Кило этак на пятнадцать, не выше колена, в ярком красном ошейнике.
Он яростно рычит, и я медленно-медленно отступаю.
И тут из кустов выныривает моя подслеповатая Буся. Она останавливается, принюхивается к воздуху, настороженно машет несколько раз облезлым хвостиком и семенит... прямо к этому черному псу.
Рык пса нарастает, переходя в низкое, непрерывное урчание. Он не сводит с меня своего бешеных глаз.
Я отступаю еще на шаг и чувствую, как сзади меня за плечи мягко, но властно хватают сильные и горячие руки.
— Кажется, это кавалер Буси, — горячо выдыхает мне в ухо Герман, и от его дыхания по коже пробегает дрожь. — Танюша, мы кажется помешали собачьему свиданию.
Буся тем временем, прихрамывая, подходит к псу. Бодает его головой, обходит его по кругу и деловито приближается ко мне. За ней волочится обрывок поводка.
— Буся? Бусенька? — голос мой дрожит уже не от страха, а от возмущения. — Это что еще такое? Как ты могла…
Герман продолжает держать меня за плечи, его теплая грудь прижата к моей спине.
Он такой горячий…
— Теперь ясно кто перегрыз этой мадаме поводок, — шепчет он, и в его голосе слышится неподдельное веселье.
Черный пес перестает рычать. Он подбегает к Бусе, лезет носом ей под хвост, а после, прощально фыркнув, убегает в тени. Маленькая лохматая Буся садится передо мной на пушистую, когда-то белоснежную попу, поднимает ко мне подслеповатую морду и высовывает коротенький розовый язык.
Герман разжимает пальцы на моих плечах. Он обходит меня, а затем, не опускается на корточки перед Бусей. На его лице смешались брезгливость, умиление, недоумение и любопытство.
— Буся, — шепчет он, — ты похожа на старую потасканную мочалку.
Он тянет руку, чтобы погладить ее по голове. А Буся с тихим, рыком вгрызается в его пальцы беззубой пастью и начинает яростно их жевать со звуками: «Арррр-мнямням-ням аррр! Арр-мням-рр!».
Очень страшно.
Герман поднимает на меня взгляд и смеется.
— А вы похожи.
Из темноты доносится испуганный голос моего сына:
— Мама? Мама, это ты? Мама, ты нашла Бусю?.. И чья это такая мощная тачка? Офигеть… А номер какой… Три семерки… — короткий смешок, — какой-то понторез к нам пожаловал.
14
Буся продолжает яростно, с захлебывающимся рыком жевать указательный палец Германа.
Он лишь усмехается, низко, глухо, по-медвежьи, и ловко хватает мою лохматую разбойницу за шкирку. Рык моментально сменяется обиженным повизгиванием.
— Аррр-иии! — протестует Буся, беспомощно болтая в воздухе короткими лапками.
Но Герман уже подхватывает ее деловито на руки, прижимает к дорогому пиджаку, игнорируя ее новые попытки вцепиться беззубым ртом в его манжет. Она жует ткань, чавкает, пуская слюни на идеальную шерсть рукава.
— Буся? — вновь из темноты снова доносится голос Сашки. — Кто там тебя обижает?
Я делаю шаг навстречу, наступая острым каблуком в о что-то мягкое.
Не хочу думать, что это собачьи какашки.
— Кажется, ты в дерьмецо наступила, Танюша, — вздыхает Герман. — Но ты не переживай, я тоже вляпался пока шел за тобой. К деньгам.
Из тени под раскидистым тополем на детскую площадку выскакивает Саша. Он замирает под тусклым светом фонаря, и я вижу его во всех подробностях: черная толстовка с капюшоном, спортивные штаны, массивные белые кроссовки, которые он сам отбеливает по вечерам зубной пастой.
Его рыжеватые волосы растрепаны, а лицо, усыпанное веснушками, резко напрягается при виде незнакомца, чьи пальцы его собака яростно грызет.
— Ты кто такой? — сразу вскидывается сын. Голос ломается на полуслове, выдавая весь его подростковый напускной нахальство и настоящий испуг. — Бусю отпусти! Это моя собака.
— Какие мы грозные, — Герман беззлобно хмыкает. — Ты же с моего щелчка по лбу улетишь, мелкий.
Из темноты, из-за спины Саши, доносится другой, противный, знакомый до тошноты голос. Тот самый, что годами твердил о безденежье и о том, что он не обязан платить алименты, пока я считала копейки до зарплаты.
— Саша, блин, ты куда убежал?
Тяжелый вдох, шарканье шагов по асфальту. И к сыну выходит он. Виктор. Мой бывший муж.
Я сжимаю челюсти так, что аж больно в висках, и медленно, с агрессией выдыхаю. Воздух ночной, пахнущий пылью и скошенной травой, становится горьким.
Виктор… Худой, высокий, сутулящийся мужчина в очках с простенькой оправой. Одет он в мятые брюки и светло-зеленую рубашку с короткими рукавами, из-под которой торчат тощие, бледные руки.
Весь его вид кричит о вечной усталости и легком пофигизме.