— Действительно, полюбить Татьяну... — она делает высокомерную паузу, наслаждаясь моментом, — это, должно быть, большая беда для любого мужчины.
Я уже открываю рот, чтобы ввернуть что-нибудь колкое про то, что ее любовь явно не уберегла Германа от развода, но меня опережает звонок.
Из глубины бархатных складок моего платья доносится оглушительно громкий, дурацкий рингтон на всю столовую: «Мой сыночек, лучше всех на свете, мой сыночек, самый-самый!»
Аркадий закатывает глаза. Мать Германа поднимает бровь еще выше. На лицах родителей Марго появляется выражение, будто они только что услышали, как по стеклу поскребли вилкой.
Мои пальцы вдруг становятся ватными и непослушными. Я судорожно роюсь в складках платья, пытаясь нащупать телефон.
Это Сашка. Он никогда не звонит просто так. Что-то точно случилось. Вот же… Один вечер вне дома и мой сын во что-то влип.
С трудом ловлю скользкий корпус телефона, и из-за дрожи в руках случайно тыкаю по экрану, активируя громкую связь.
Я даже не успеваю ничего сказать, как из динамика разрывается громкий, испуганный и растерянный голос моего сына:
— Мама! Я потерял Бусю! Эта престарелая блевотушка куда-то сбежала!
12
Сын потерял Бусю? Маленькую вредную собачку, которая еле ходит? Я пугаюсь за мою шерстяную старушечку до боли в средце.
Потерялась моя Бусенька. Где-то сейчас ходит испуганная одна, скулит… или забилась в какой-нибудь темный подвал.
— Как потерял?! — рявкаю я, забыв обо всех манерах, о Германе, о пяти зарплатах и морских ежах. — Саша! Как ты мог Бусю потерять?!
Все за столом дружно вздрагивают и бледнеют. Никто не ожидал, что я умею так зычно и громко задавать вопросы, но с моими мальчишками иначе нельзя.
Даже Герман поворачивается ко мне, отложив вилку.
— Я с ней гулял... с поводком! — растерянно отвечает Саша. — Я с пацанами пока говорил у подъезда... а она... а она перегрызла поводок и убежала!
— Саша! — повышаю я голос уже до крика, и вижу, как Анфиса нервно сглатывает. — У Буси давно НЕТ зубов! Какого черта она могла перегрызть поводок?! Ты опять ее без поводка отпустил!
— Нет! Клянусь! Она перегрызла! — упрямо настаивает он. — У меня осталась только половина поводка… Я не знаю, блин! Может у нее, как у акулы, обратно зубы выросли? Я что-то такое читал…
— А ты не читал Саша, что мальчиков, которые врут, порют ремнем?
— Я не вру! — отвечает Саша тоже криком, в котором теперь я слышу обиду и агрессию.
В голове возникает новая печальная картина: моя старая, глупая, почти слепая болонка, бредущая по холодным улицам одна. Грудь сжимается от жалости.
Сбрасываю звонок. Торопливо встаю. Ножки стула громко скрипят о дубовый паркет, и мама Марго кривит тонкие губы:
— В приличном обществе принято к ужину телефоны отключать.
— Пошла в жопу, — заявляю я без злости и обиды, а после, совсем позабыв, что Германа — мой босс, я говорю ему, — надо Бусю найти.
Я торопливо шагаю прочь. Слышу обескураженный и шокированный шепот Анфисы:
— Она послала бабушку в жопу?
— Герман, — говорит Марго, — это неприемлемо. Она оскорбила мою мать… и ты все так и спустишь?!
— Мы поговорим об этом позже, Марго, — хмыкает Герман, — а сейчас… нам надо искать Бусю. Танюша невероятно привязана к этой беззубой собаке.
А Герман и рад, что потерялась моя собака.
Он продолжает играть для Марго влюбленного и обеспокоенного мужчину, который сейчас посреди ночи поедете искать беззубую потеряшку.
Да любую бывшую жену это выбесит.
— Герман, — слышу голос матери моего босса. Он сухой и презрительный, — твоя новая женщина сегодня невероятно опозорила себя.
— Мамуля, — Герман ласково смеется, — не рычи на Танюшу.
Я уже выхожу из столовой.
Я обещала не кусать маму Германа и я свое обещание сдержу. К тому же она мне напомнила мою старую Бусю, которая тоже любит вредничать и рычать не по делу. Это старость.
Слышу за спиной уверенные и мягкие шаги Германа, но я не оглядываюсь.
— Неплохо, Танюша, — он нагоняет меня и вновь приобнимает меня. Наклоняется к уху и выдыхает, — Моя фурия на крючке. Она в тебя поверила.
Я кидаю на Германа беглый взгляд и едва не спотыкаясь о порог.
— И то, что мы срываемся с ужина искать какую-то старую псину… — Герман смеется, и в нем проскальзывает то же неприятное и холодное самодовольство, что и в его родственниках.
— Не псину, а Бусю, — говорю я и в моем голосе пробивается обида за мою слепую и старую собачку.
Я освобождаюсь из объятий Германа, а после неловко отталкиваю его от себя и ускоряю шаг, громко цокая каблуками.
— Папа! — раздаются позади наших с Германов спин голос Аркадия.
Мы останавливаемся. Я лишь оглядываюсь, а Герман разворачивается к сыну всем телом, ловко крутанувшись на пятках.
— Ты сегодня очень обидел маму, — Аркадий выдыхает воздух через ноздри и кивает в мою сторону, — и я твой выбор совершенно не одобряю.
— Сынок, однажды и ты влюбишься…
— Любить надо достойных, — категорично заявляет Аркадий. — А ты… Ладно если бы была молодая и красивая…
— И ты тоже вместе со своей бабушкой иди в жопу, — четко и медленно проговариваю я. — Козел.
Я торопливо шагаю через весь холл и зло толкаю тяжелую двери. Глаза предательски щиплет слезами.
Все же яд этой гадкой и высокомерной семейки коснулся моей души.
— Танюша, — на мраморной лестнице под вечерним равнодушным небом меня за локоть подхватывает Герман, — все же тебя покусали, да? А так хорошо держалась.
13
Машина Германа медленно плывет по узким улочкам моего спального района. Я высунулась в открытое окно, и теплый ночной ветер треплет мои волосы.
— Буся! Бусенька, милая! — кричу я в темноту, и у меня уже першит в горле от крика.
Из темноты чей-то пьяный голос отвечает:
— Да заткнись ты! Чо разоралась?!
Со своей стороны Герман медленно опускает стекло. Он не кричит, он именно что рявкает, низко и грозно, будто медведь:
— Ты у меня сейчас сам заткнешься. Выйду и вытащу язык через жопу.
Из темноты не доносится ни звука, лишь испуганно поскрипывают петли где-то в подъезде. Я снова набираю воздух в легкие:
— Буся! Бусенька, это я! Выходи, моя хорошая!
— Да твою ж мать, — бурчит под нос Герман, поправляя манжет рубашки. А затем и он сам высовывается в свое, и его густой бас раскатывается по спящим дворам: — Буся!
Я вся замираю, впиваюсь глазами в густую тень под раскидистыми кустами сирени, скольжу взглядом по ржавым турникам,