Я чувствую, как по спине пробегают мурашки, но внутри закипает не ярость, а какое-то азартное веселье. О, дорогая Марго, ты не на того напала.
Я из простых людей. Из тех людей, которые гоняют по подъезду крысу, что случайно зимой забежала погреться к людям.
Широко и очаровательно улыбаюсь ей в ответ.
— Я знаю только, как управляться с ложкой, вилкой и… ножом, — на последнем слове делаю акцент,
Родители Марго бледнеют и переводят взгляд на Германа, ожидая, что он заткнет меня или хотя бы извиниться за то, что я хорошо управляюсь с ножами.
Мать Германа все так же невозмутима, но я ловлю ее оценивающий взгляд.
Но это правда. Я идеально разделываю курицу, например.
— Вилка, ложка и нож, — повторяет Герман, — Танюша за минимализм за столом.
Я беру обычную вилку и с аппетитом втыкаю ее в нежное перламутровое мясо хвоста лобстера, отделяю смачный кусок и подношу ко рту.
— Мы в нашей деревне раков всю жизнь вообще руками ели, — говорю я с полным ртом, радостно жую. Мясо тает во рту, солоноватое, нежное. — И никому в голову не приходила идея их перед подачей разделывать и отрывать отдельно хвосты.
Отец Германа резко кашляет, поперхнувшись. Он хватается за хрустальный бокал с водой и делает большой глоток. Его лицо багровеет.
— Это… — он хрипит, отдышавшись, — это не раки, Татьяна. Это лобстеры. Атлантические.
Я обвожу всех медленным взглядом, тщательно проглатываю и смакую послевкусие.
— А на вкус как рак, — выношу я свой вердикт.
Рядом со мной Герман тихо хмыкает. Его плечо касается моего, и от этого прикосновения по телу разливается тепло.
Дочь Марго Анфиса медленно кладет свою вилку. Она прищуривается на меня, как кот на птицу.
— Высоко оценить нежное мясо лобстера могут лишь те, у кого развиты вкусовые сосочки на языке, — говорит она тихо. — Обычный человек, который привык есть жареную картошку с салом, конечно же, не увидит разницы между дешёвым речным раком и свежим морским лобстером.
Дрянь ты такая. Да за мою жареную картошечку с салом мой муж Людки душу готов продать, а Людка даже не ревнует по этому поводу, потому что она согласна: моя картошечка — пища богов.
Весело тычу зубчиками своей вилки в сторону возмущенной Анфисы.
— О, а вот сейчас бы я действительно не отказалась от картошечки с салом! — восклицаю я с искренним энтузиазмом. — После тяжелого рабочего дня это же самое то! Я люблю нажарить себе целую сковородочку, до хрустящей корочки, накрошить туда лучку свежего, грудинки соленой… — я закрываю глаза от наслаждения, вспоминая этот запах. — А сверху все это великолепие заполировать маринованными огурчиками. Объедение!
Сын Германа тяжело, с осуждением вздыхает и потирает переносицу.
— Папа, я даже стесняюсь спросить, — обращается он к отцу, но смотрит на меня, — где и как вы познакомились с этой… очаровательной, — он делает микропаузу, — Татьяной?
— Ооо! — не даю сказать ни слова Герману, махаю перед собой вилкой. — Я, я, я сама расскажу! И я расскажу, когда именно ваш папа влюбился в меня по уши!
Герман рядом ухмыляется. Он наклоняется ко мне, его губы почти касаются моей мочки уха. Его дыхание, теплое и с легким ароматом моря щекочет кожу.
— Мне даже самому интересно, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Когда именно я, по-твоему, влюбился в тебя?
Я откидываюсь на спинку стула, обвожу взглядом их лица — надменные, скептичные, любопытные. Внутри зажигается маленький, но очень озорной огонек. Ну, держитесь, аристократы. Сейчас тетя Таня вас развлечет.
11
Я мечтательно вздыхаю, кладу свою ладонь поверх могучей руки Германа, лежащей на столе.
Его кожа теплая, чуть шершавая, а под ней я чувствую напряжение. Он — готовый к бою хищник, а я… я сейчас его хозяйка. Хозяйка его сердца.
Пусть и понарошку, но все равно приятно.
— А у нас с вашим папой все случилось так, как во всех этих глупых романтических книгах, — говорю я томно, переводя взгляд с мрачных детей на самого Германа.
Тот лишь вскидывает в ожидании густую темную бровь, уголки его губ подрагивают от сдерживаемой улыбки. Его карие глаза, такие же, как у его сына, изучают меня с неподдельным интересом.
Что ты сейчас выдумаешь, Танюша?
— Я тайно вздыхала по моему шикарному боссу, а он совершенно не знал о моём существовании, — смеюсь я, кокетливо веду плечом. — Ну, по вашему папе у нас в офисе все вздыхают.
Анфиса и Аркадий переглядываются, и я ясно вижу в их глазах одно-единственное желание — заткнуть мне рот лобстером, перевернуть этот дубовый стол и вышвырнуть меня вон.
Родители Германа молчат. Его мать с ниткой безупречного жемчуга на шее подносит ко рту хрустальный бокал с водой.
Ее глаза, такие же цепкие, как у сына, выражают холодное, почти научное любопытство.
Им, старым волкам, интересно, как их сын, этот успешный, циничный зверь, обратил внимание на простую, немолодую разведенку с тремя детьми.
Лица родителей Марго непроницаемы. Они сидят по обе стороны от своей разъяренной дочери, как две дорогие, наряженные и абсолютно жуткие куклы-андроиды. По ним и не скажешь, что они сейчас чувствуют.
Только крошечная дрожь в руке ее отца, поправляющего бабочку, выдает внутреннее напряжение.
А вот щеки самой Марго побледнели, а глаза горят таким огнем чистейшей, ненависти, что, кажется, вот-вот прожгут во мне дыру.
— И вот однажды, — смеюсь я, — я опаздывала на работу и бежала к лифту, в котором был ваш папа. Я влетела туда и чуть не сбила его с ног!
Я хихикаю, изображая смущение.
— Вы не поверите... — округляю глаза и наигранно прижимаю ладони к лицу, чувствуя, как бриллианты впиваются в кожу. — А потом лифт остановился!
Герман, великолепный подлец, тут же подхватывает мою лживую импровизацию. Он кивает, его борода ложится на безупречный воротничок.
— Да, представляете, остановился. На тринадцатом этаже.
Я разворачиваюсь к нему, делая удивленное личико.
— Разве на тринадцатом? Я помню, что это был пятнадцатый этаж…
Герман уверенно качает головой, и его взгляд становится томным, почти влюбленным. Он играет так, что у меня по спине бегут мурашки.
— Это был точно тринадцатый этаж, Танюша. Потому что я помню свои мысли тогда: тринадцать — либо к беде, либо... — он расплывается в медленной, обжигающей улыбке, — к большой любви.
Анфиса не выдерживает. Ее вилка с тихим звенением падает на тарелку.
— Папа, прекрати! Это неприлично! Нам неприятно слушать эти... эти сказки!