От всей этой помпезной роскоши веет таким ледяным, музейным бездушием, что мне физически холодно.
Такие интерьеры я видела только в исторических фильмах про аристократию или… про вампиров. Господи… А вдруг я сегодня главное блюдо?
С губ срывается нервный смешок.
Герман, не отпуская своей властной руки с моей поясницы, уверенно ведет меня через холл в левое крыло, в гостиную. Дверь распахивается.
Мы делаем несколько шагов.
Гостиная — это отдельная вселенная роскоши. Воздух здесь густой. Пахнет кожей, деревом и едва уловимыми нотами дорогого парфюма, который, наверное, годами впитывался в стены.
Под ногами плюшевый ковер такой толщины, что мои каблуки тонут в нем беззвучно.
Здесь везде, еще больше хрусталя в бра на стенах, больше картин, больше лепнины на потолке и больше завитушек на мебели.
В центре — три изящных диванчика на гнутых резных ножках. Обитые парчой с сложным узором из виноградных лоз и птиц. Они стоят вокруг низкого журнального столика из темного красного дерева.
Мой взгляд скользит по обитателям этой имперской залы.
На диванчике напротив дверей сидит пожилая пара. Старичок — весь в морщинах и старческих пятнах, с редкими седыми волосиками, тщательно уложенными на макушке.
Но в его прищуренных глазах — стальное и цепкое внимание. И в этих глазах, в очертаниях скул я сразу же узнаю Германа. Это его отец. Рядом с ним — статная дама.
Седые волосы убраны в безупречный пучок, на ней строгое глухое платье бежевого цвета из тончайшей шерсти и нитка идеально подобранного жемчуга на шее.
Она наклоняется к старичку и что-то шепчет ему на ухо, мрачно и оценивающе зыркнув на меня. Жемчужные серьги в ее ушах переливаются холодным блеском.
На втором диванчике — вторая пара. И в них я безошибочно узнаю тень Марго. Такие же статные, вытянутые в струнку, чопорные и холодные.
Глаза — такие же ледяные, губы сложены в идентичную презрительную усмешку. Они синхронно осматривают меня с ног до головы, коротко переглядываются и почти синхронно поджимают тонкие губы. Родители Марго.
Атмосфера от них исходит такая, будто я только что в грязных ботинках прошлась по их стерильному ковру и плюнула им в лица.
На третьем диванчике, спиной к нам, сидит молодой мужчина. К нему пристроилась Марго и что-то яростно и быстро шепчет ему на ухо. Когда она отстраняется, парень оборачивается.
Господи. У него такая же четкая линия челюсти, темные густые брови, карие, почти черные глаза и тот же властный подбородок, что и у Германа. Это молодая, еще не обремененная сединой и бородой, копия моего босса. Его сын. Аркадий.
Это забавно я увидела, каким был Герман в молодости и каким он будет в старости.
— Здравствуй, пап, — говорит он отцу, и его голос, низкий и густой, как и у его папочки.
Затем он переводит изучающий взгляд на меня. В его глазах вспыхивает искра откровенной враждебности. Он хмурится и, не удостоив меня ни словом приветствия, отворачивается, приобнимает Марго и целует ее в висок.
— Забей, мам, — шепчет он, но я прекрасно слышу. — Ты у меня самая лучшая, самая красивая, самая любимая мамочка. Папа просто решил тебя позлить.
Ах ты, говнюк! Сразу отца раскусил, но ничего-ничего, “молодой Герочка”. Ты сам поверишь в мою игру.
Внутри у меня все закипает. Вот сейчас бы здесь мои дети! Мой младший Сашка расхреначил бы к чертям всю эту шикарную гостиную футбольным мячом вместе со старенькой Бусей, которая бы от вредности своей погрызла все резные ножки диванов, накакала бы на эти парчовые подушки и блеванула бы Марго на платье.
Старший сын Макар уже бы полез в драку с этим высокомерным Аркадием, защищая честь матери. Несколько бы зубов точно выбил.
А моя Юлька-студентка… о, она бы уже обвинила всех собравшихся в полной безвкусице, закатила бы лекцию о том, что позолота и резные ножки — это атавизм и жуткий китч. После прочитала бы им все свои конспекты по теории классового неравенства и назвала всех присутствующих наглыми и бессовестными буржуями.
Но я одна. Совсем одна против семейного вампирского высокомерия.
Я делаю глубокий вдох, медленный выдох. Натягиваю на лицо самую наивную, доброжелательную улыбк. Обвожу всех присутствующих наигранным, широко распахнутым взглядом влюбленной дурочки. Прижимаю руку к груди, чувствуя под пальцами холодное бриллиантовое колье.
— Какая приятная компания сегодня собралась! — выпаливаю я слишком звонко и восторженно. — Всем, здравствуйте!
В гробовой тишине мой голос звучит особенно нелепо. Мать Германа прищуривается еще сильнее, ее тонкие губы складываются в ниточку. Она смотрит на меня с тихой, змеиной угрозой.
— Какая очаровательная… простота к нам заявилась. Сынок, — она переводит ледяной взгляд на Германа, — у нас сегодня два исхода ужина, да? Драка твоих женщин, или я с инфарктом в больнице.
10
Столовая огромна. Высокие потолки тонут в замысловатой белоснежной лепнине, на стенах — дорогие шелковые обои цвета слоновой кости с едва заметным золотым тиснением.
Длинный дубовый стол накрыт белоснежной скатертью из плотного льна. И на этом всем великолепии — пиршество, от которого глаза разбегаются.
Прямо передо мной на большой серебряной тарелке возлежит на подушке из свежего салата с рукколой и каперсами огромный, алый, с раскрытым хвостом лобстер. Рядом, в хрустальных пиалах, мерцают зернистая икра, нежные паштеты, загадочные салаты в слоеных корзиночках. Воздух густой и насыщенный — пахнет сливочным маслом, дорогими травами, свежеиспеченным хлебом и, конечно, морем.
А вокруг разложен целый арсенал столовых приборов: вилки нескольких видов, ложки разных размеров, ножи…
А сколько передо мной бокалов… один пузатенький бокал, второй узкий на длинной ножке, третий что-то среднее между пузатым и узким… Это какой-то кошмар.
Спокойно не поешь и не выпьешь.
Я медленно опускаю взгляд на кучу столовых приборов и замираю, пытаясь сообразить, с чего начать.
Как едят лобстеров? Я бы ела его, как едят раков. Руками. Лобстер же просто большой морской рак.
— Вижу, ты растеряна, — раздается тихий, ехидный голос напротив.
Поднимаю глаза. Марго, бывшая жена Германа, смотрит на меня с ядовитой насмешкой в глазах. Она идеальна, как кукла в витрине: идеальная укладка, идеальный макияж, идеальное холодное выражение лица. Она прищуривается, и в ее взгляде читается чистейшей воды угроза.
— Сразу видно, что ты никогда не была на нормальных ужинах.
Родители Германа, сидящие во главе стола, перестают перешептываться и смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Его мать, элегантная дама в жемчугах, лишь чуть