Я чувствую, как под моей ладонью его щека напрягается. Его глаза сужаются, но зрачки расширяются.
— Вы такой, — я улыбаюсь, широко и открыто, чувствуя, как по спине бегут уже не мурашки обиды, а мурашки азарта, — наивный пирожочек. В свои пятьдесят.
23
Гордо вскинув подбородок, я вхожу в приёмную Германа. Воздух здесь прохладный, пахнет дорогим цветочным освежителем и едва уловимым ароматом кофе — тем самым, сортовым, который обожает Герман.
Мои каблуки отбивают чёткий, властный стук по глянцевому паркету, заставляя Катюшу за своим стеклянным столом встрепенуться, как мышонок, почуявший кошку.
Она встает и закрывает собой дверь, которая ведет в кабинет Германа.
Я останавливаюсь перед ней и медленным, презрительным взглядом окидываю её с ног до головы.
Бледная. Вся какая-то напряжённая. Стоит, замерев, и смотрит на меня широкими, слишком красивыми глазами.
Непростительно хороша собой. Молодая, сочная, фигуристая. Не иначе, как Герман нанимал её, ориентируясь не на резюме, а исключительно на ее выразительные физические параметры.
Кивком головы я приветствую ее.
Очень странно. Если он и впрямь затеял нечто серьёзное с той… замухрышкой Татьяной, то зачем ему под боком эта вертихвостка?
Любой адекватный мужчина, вступая в новые отношения, первым делом избавляется от прежних любовниц. А Катя — точно его любовница. Слишком уж она уверена в своей красоте, слишком вызывающе выглядит даже в этой стерильной офиссной атмосфере.
— Доброе утро, — пищит она, и в её голосе — фальшивая вежливость, от которой воротит.
Она поправляет на животе ткань своего обтягивающего платья и распрямляет плечи, пытаясь казаться выше. Я замечаю, как в её больших, искусно подведённых глазах пробегает то самое женское презрение, которое я сама видела в зеркале тысячу раз. Дешёвка. Она мне не соперница.
Я лишь хмыкаю в ответ на этот глупый девичий выпад.
«Да я тебя, милочка, с потрохами сожру и даже не поперхнусь», — мысленно обещаю я ей и делаю несколько уверенных шагов в её сторону, нарочито повиливая бёдрами.
По-хозяйски, с таким видом, будто это мой законный стол, я кладу свой узкий бархатный клатч на её идеально чистый рабочий стол. Смотрю на неё свысока, буквально физически ощущая себя альфа-самкой в этом пространстве. Она не выдерживает моей женской уверенности и тупит взгляд, разглядывая какой-то невидимый соринку на столе.
— Герман у себя? — строго и тихо спрашиваю я, не спуская с неё взгляда.
— Да, Герман Иванович у себя, — шёпотом, почти с обречённостью, отвечает Катя и медленно, почти нехотя, отходит в сторону, пропуская меня к тяжёлой дубовой двери.
Её плечи слегка опускаются. Она признает свое поражение передо мной.
Я сегодня в себе невероятно уверена. Это чувство разливается по телу тёплой волной, согревая изнутри.
С утра пораньше я устроила себе настоящий спа-день: маникюр с безупречным лаком, укладка, от которой волосы лежат будто отлитые из шёлка, расслабляющий массаж и макияж от лучшего визажиста города.
Я выгляжу на все сто, и я это знаю. Каждый мой движение отточен и полон грации.
Мое платье… алое, как кровь, как страсть.
Оно подчёркивает каждую линию моей статной фигуры. Он это оценит. Обязательно оценит.
И губы… Губы я накрасила ярко-красной помадой.
Он любит красный цвет. Он говорил, что в красном я — опасная стерва и неотразимая львица.
Сегодня я снова намерена напомнить, что когда-то я была его львицей.
Конечно, я скажу, что заглянула по важному вопросу. По тому самому, который должен был быть обсуждён вчера на ужине, но из-за присутствия той противной чужой женщины пришлось его отложить.
Я попрошу у него помощи в реализации нового проекта, который планирую запустить через пару месяцев.
Проекта, разумеется, не существует, и чётких планов у меня тоже нет, но это и неважно. Герман не станет вникать в детали.
Он будет загипнотизирован алым шелком, глубоким вырезом, в котором угадывается тень моей груди, и этими самыми губами, такими знакомыми и манящими. На то и расчёт. Важно зацепить его, дать ему искру надежды, что я готова подпустить его ближе, раз прошу о помощи. Мужчины это обожают — чувствовать себя сильными и нужными, крутыми самцами, способными решить любую проблему.
Я позволю Герману опять почувствовать себя моим рыцарем. Моим королем. Моим Герочкой. От этой мысли по телу разливается приятная теплая дрожь.
Да, я долго его мурыжила. Мама права. Немного заигралась в обиженную принцессу.
А я — королева, а королевы всегда возвращают то, что им принадлежит.
Я позволю Герману опять почувствовать себя моим рыцарем. Моим королем.
Я подхожу к двери, и мои пальцы сжимают холодную бронзовую ручку.
— Но Герман Иванович там не один, — тихо, почти виновато, выдаёт Катя.
Я резко оборачиваюсь, вскидывая идеально выщипанную бровь.
— А с кем же?
Катя снова стыдливо отводит глаза и жуёт губу, смазывая дорогой блеск. Я хмурюсь, чувствуя, как между лопаток напрягаются мышцы от нехорошего предчувствия. Медленно, почти бесшумно, нажимаю на ручку. Тяжёлая дубовая дверь с глухим щелчком подаётся внутрь.
Открываю дверь.
А там…
24
Моя ладонь все еще прижата к щеке Германа, и я чувствую, как под пальцами слегка напрягается его скула.
Я не убираю руку. Вместо этого я медленно поднимаю вторую и прижимаю ее к его другой щеке, зажимая его бородатое, удивленное лицо в своих теплых ладонях.
Он такой пупсик сейчас. Бородатый седой пупсик.
Герман замирает. Его густые брови взлетают так высоко, что, кажется, вот-вот сроднятся с линией волос. А его зрачки… Боже правый, его зрачки снова расширяются, поглощая радужку, и в них уже почти не остается насмешливости, только молчаливое, мужское недоумение.
Очаровательный недоуменный мужик, который, похоже, еще не встречал от женщины смелости и честности.
Я медленно выдыхаю воздух, который до сих пор застрял у меня в груди колючим комом.
— Я влюбилась, — говорю я тихо и начистоту. И сама улыбаюсь этому признанию, слегка прищурившись. — Не буду отрицать. А как, скажи на милость, не влюбиться, Герман Иванович?
Он молчит, и я продолжаю, моя улыбка становится горше, но я не отпускаю его лицо.
— Сильный. Властный. Богатый, — медленно, с горьковатой усмешкой перечисляю я, мягко сжимая его скулы в своих ладонях. — Красивый. Вы все это о себе, Герман Иванович, сами прекрасно знаете. Оттого вы такой весь самодовольный и высокомерный.
Мой