И представляется её сердитое, без намёка на покорность, лицо.
Я резко сажусь, спуская ноги с кровати. Ноги утопают в мягком густом ворсе ковра.
— Я схожу в душ, — говорю я, поднимаясь. Оглядываюсь на Марго. — А ты… приготовь нам что-нибудь перекусить. надо сил набраться.
Марго на секунду задумывается, потом кивает, и в её глазах загораются знакомые огоньки хозяйки и повелительницы.
— Хорошо. Я сделаю заказ из моего любимого французского ресторана. У них такие улитки…
— Улитки? — тихо переспрашиваю я, и в горле встаёт ком.
— Да! — кивает Марго, и её губы расплываются в предвкушающей улыбке. — Они таких улиток готовят, пальчики оближешь! Привозят их живыми, прямиком из Франции!
Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как во рту пересыхает. Живыми. Прямиком из Франции. Великолепно.
Скользкие, все в слизи и глазками-усиками.
Бедные улиточки. Ладно лобстеры, морские ежи, но улиточки… Одновременно отвратительные и милые.
Марго, как большая кошка, подползает ко мне по кровати, заглядывает в глаза и возбуждённо шепчет:
— И знаешь, улитки очень полезны для… мужской силы.
— Вот как? — хмыкаю я.
Звук получается глухим и сиплым.
— У нас с тобой ещё целая ночь впереди, Герман, — она закусывает свою идеальную, надутую губу и проводит пальцем по моему бедуру. — Мне всё ещё мало.
Если честно, то я готов сейчас расплакаться от осознания того, что меня, Германа Ивановича, человека, который привык командовать тысячами людей, сегодня вечером будут кормить… улитками.
И ведь Марго накормит. Специальной вилочкой. Я даже до жуткой ясности представляю себе эту картину: она, вся в шелках, подхватывает с блюда раковину улитки, ловко выковыривает оттуда содержимое и с сладострастной улыбкой протягивает мне.
А я, привязанный к стулу, послушно открываю рот и… лью слезы.
Я весь вздрагиваю, когда на прикроватной тумбочке вибрирует мой телефон.
Марго, недовольная хищница, бросает на смартфон убийственный взгляд. На экране горит незнакомый номер.
— Выключи его, — приказывает она, протягивая руку.
Но я опережаю её. Хватаю телефон. Отхожу от кровати на несколько шагов от кровати, чувствуя на себе её горящий, изумлённый взгляд.
— Ты же обещал, что сегодня будешь только моим! — в её голосе слышится уже не каприз, а настоящая злость.
Я оглядываюсь на неё, на эту роскошную женщину в моей роскошной спальне, и говорю:
— Я должен ответить.
И молюсь всем богам, которых никогда не признавал, чтобы этот звонок спас меня. Спас от французских улиток, от этой «целой ночи впереди» и от осознания того, что я, Герман Иванович, самый большой дурак во всей Вселенной.
40
— Приезжайте, Герман Иванович, — шипит в трубку голос Татьяны, злой и сердитый, будто она готова задушить меня здесь и сейчас. — И заберите своего коварного сына, который сидит у меня на кухне. Жрёт бессовестно жареную картошечку и вынашивает подлые планы по отношению к моей доченьке!
Вот как. Очень интересно. И сразу забываю о том, что мне было муторно буквально несколько секунд назад.
Решил, что это отличная причина.
Отличный повод оставить Марго наедине с её французскими улитками и поехать за сыном.
Я совершенно не представляю, что он забыл в доме у Татьяны и какие такие «коварные планы» вынашивает насчёт её дочери, но поехать я должен.
Поэтому так и говорю Марго:
— Прости, но я должен поехать.
— Что?! Герман! Ты опять?! Какого черта?! — милая ласковая кошечка превращается в разъяренную бестию.
Игнорирую её громкие возмущение и оскорбления.
Быстро одеваюсь — натягиваю брюки, застегиваю рубашку, накидываю пиджак на плечи.
Торопливые шаги по мраморному полу холла, глухой щелчок двери за спиной, и я уже спускаюсь в гараж.
Сажусь в машину. Давлю на газ и через пару минут выруливаю из ворот на дорогу.
Не задаю вопросов. Ни о чем не думаю. Просто еду. Еду забирать сына. Еду к Татьяне.
Через сорок минут я паркуюсь под желтым светом фонаря перед третьим подъездом.
Поправляю воротник рубашки, расстёгиваю две верхние пуговицы.
Выхожу из машины, мягко захлопнув дверцу.
Глубокий вдох — в лёгкие врывается прохлада и эта простая смесь запахов: асфальт, влажная трава, нотки чего-то сладковатого и гнилого.
Двумя руками приглаживаю волосы, чувствуя под пальцами упругие седые пряди.
И только делаю шаг в сторону крыльца, как из тени ко мне выходит высокий молодой парень.
Копия Виктора.
Тот же рост, те же угловатые черты. Но… нет. Присматриваюсь. В его ауре нет слабости и трусости, что фонила от его отца.
Нет, в этом молодом мужчине чувствуется упрямство и внутренняя сила.
Он настороженно замирает, и я понимаю — глаза у него от Татьяны. Серьёзные, внимательные, сейчас полные скрытой угрозы.
Одет он просто: джинсы, серая толстовка.
Стоит, вобрав голову в плечи, руки спрятаны в карманах. Я почти физически чувствую, как там, в глубине карманов, сжимаются его кулаки.
— Добрый вечер, — здороваюсь я первым, показывая всем видом, что моё появление здесь более чем законно и смутить меня невозможно.
— Так ты тот самый мажор, — глухо, сквозь стиснутые зубы, бросает он.
Устало и недовольно вздыхаю.
— Я уже говорил твоему младшему брату: я по возрасту не могу быть мажором.
Он парирует теми же словами, что и Сашка, его голос — низкий, зрелый баритон:
— Мажор не про возраст. А про состояние души.
— Да вы издеваетесь, — одобрительно хмыкаю я.
Делает зловещую паузу, изучая меня с ног до головы.
— Ну, ты бы лучше представился, дядя.
Похрустяваю шеей, слышу неприятный щелчок. Делаю несколько шагов к нему, сокращая дистанцию. Протягиваю открытую ладонь для рукопожатия.
— Герман Иванович.
— Макар, — отрывисто представляется он.
Руку, конечно же, мою не принимает, оставляет висеть в воздухе.
Но я человек упрямый. Если уж протянул руку, её должны пожать. Прищуриваюсь.
— В мужском мире, мой мальчик, принято всё же руку пожимать.
— Не заслужил, — неожиданно, но твёрдо заявляет Макар.
Разворачивается на пятках, чтобы уйти к подъезду. Вот же наглый щенок. Сразу видно: безотцовщина.
И тут из кустов доносится сердитое, сопящее бухтение. С шорохом ветвей и недовольным рыком на свет вываливается знакомая чёрная тушка. Тот самый пёс, вчерашний кавалер Буси.
Цокая когтями по асфальту, он подходит к нам, останавливается ровно посередине. Рычит сначала на меня, потом — на удивлённого Макара. А затем, с видом верховного судьи, плюхается на свой собачий зад и начинает медленно махать хвостом.
Печально чихает, принюхивается к воздуху, долго смотрит в сторону подъезда и наконец оборачивается ко мне. Сердито облизывает свой мокрый нос.
— Это твой? — спрашивает Макар, с сомнением глядя на пса.
Качаю головой, вглядываюсь в печальные, умные собачьи глаза.
— Это жених вашей Буси.