— Но-но-но, — одёргиваю я его. — Любви все возрасты покорны. А у них настоящая любовь.
Чёрный пёс, уловив оскорбление в сторону своей дамы сердца, скалит на Макара вполне ещё внушительные зубы и издаёт низкое предупредительное ворчание.
Макар фыркает, смотрит на пса с новым интересом и, наконец, поднимается к подъезду. Я следую за ним. Когда мы останавливаемся у двери, слышим из темноты печальное поскуливание, которое медленно перерастает в невероятно тоскливый и заунывный вой.
Макар набирает код на домофоне. Идёт гудок. Затем он обрывается, и в тишину врезается злой голос Татьяны:
— Кто?!
— Вместе с твоим старым мажором, — цыкает. — И я скажу сразу. Не по душе он мне.
Оглядываюсь на чёрного пса. Тот замолкает, смотрит на меня преданно и виляет хвостом, явно умоляя взять его с собой.
Во всей его позе — одна лишь просьба: «Хочу к Бусе!».
Ну как можно отказать такому страдальцу? Влюбился парень. Раз уж я тут, то пусть он свою любимку увидит. Во мне сильна мужская солидарность.
Раздаётся резкий писк, дверь с глухим стуком открывается. Макар исчезает в темноте подъезда. Я киваю псу, разрешая следовать за мной.
— Пошли, Казанова. Буся, наверное, тоже соскучилась. Хозяйка-то у нее злая, не разрешает вам быть вместе.
Пёс, словно поняв всё до последнего слова, радостно взмахивает хвостом и, цокая когтями, заскакивает в подъезд передо мной. Поднимаемся по лестнице.
Останавливаемся перед нужной дверью. Она уже приоткрыта. Из щели тянет теплом, запахом жареной картошки и… духом Татьяны.
Я чувствую ее присутствие кожей, мышцами, костями. она там, притаилась за дверью.
— Мам, — Макар решительно распахивает дверь. — Сразу говорю. Я веду себя пока очень прилично, но… не обещаю, — оборачивается на меня, — что я смогу дальше сдержаться.
41
Прямо в центре комнаты, на потертом, но чистом ковре, развалилась моя Буся.
Ее бочкообразное тельце безмятежно расслаблено, беззубая пасть приоткрыта в блаженной улыбке, а подслеповатую морду и лоб усиленно вылизывает тот самый чёрный пёс.
Да-да, тот самый кавалер с вчерашнего свидания. Он старательно умывает свою беззубую любовь.
Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этой идиллией. И молчу.
А что я могу сказать?
Пёс, фыркнув, ложится на ковёр, прижимается своим черным боком к спине Бусил, кладет свою внушительную морду между лап и закрывает глаза.
Раздается тяжелый, удовлетворенный вздох. Буся в ответ поскуливает сквозь сон, подрагивая задней лапкой.
Медленно поднимаю взгляд на Германа. А он, довольный, расселся в старом кресле напротив.
В его холеных, сильных руках — тарелка с цветочками. А в тарелке — жареная картошка с грибами.
Эту тарелку ему, сияя от умиления, вручила моя невероятно гостеприимная и добрая дочь.
В другом кресле, по другую сторону от журнального столика, восседает Аркадий. Он с большим, я бы сказала, театральным удовольствием и неторопливым смакованием пьет вишневый компот из граненого стакана.
У окна замер Макар.
Он скрестил руки на груди и не сводит темного, прищуренного взгляда с Германа и Аркадия. Кажется, он даже не моргает, чтобы не упустить ни одной детали их «коварного» плана.
Справа ко мне жмется моя Юлечка. Взволнованно теребит халата а ее глаза бегают от Германа к Аркадию и обратно.
Слева насупился Сашка.
— Я уже забыл, когда ел жареную картошку, — развалившись в кресле, заявляет Герман с набитым ртом.
Он кусает кусочек черного хлеба, явно наслаждаясь его простым вкусом, и кладет его обратно на край тарелки.
Его пальцы подхватывают вилку. Он накалывает на зубчики румяную, пропитанную маслом картошечку и дольку гриба. Движение у него выходит ловким и элегантным элегантное. Бесит.
— Ты сюда пожрать пришёл? — срывается у меня.
Голос звучит тоньше, чем хотелось бы, и в нем пробиваются все мои обида и ревность.
Я же чую, что он приперся от своей Маргошечки.
— Ма-ам! — охает Юля, округляя и без того большие глаза. — Ты как с будущим мужем разговариваешь?
Она хмурит свои аккуратные бровки.
— Ну, я, конечно, поддерживаю, чтобы женщина была сильной, независимой в отношениях и не была терпилой и овцой. Но и злобной ведьмой быть тоже не надо.
Герман не доносит картошку до рта. Замирает.
Наши взгляды пересекаются
Я прищуриваюсь, вкладывая в свой взгляд весь накопленный за день заряд сарказма и агрессии.
Он выдерживает паузу — долю секунды недоумения, а потом его карие глаза бессовестно прищуриваются в ответ.
И затем герман отправляет картошку в рот и начинает медленно, с наслаждением жевать. Его наглые, ухоженные губы блестят от масла. Он облизывается.
А я вот-вот взорвусь.
И он вообще собирается объяснять всем присутствующим, что между нами происходит?
Скажет он или нет, что теперь он вернулся к Марго?
Заявит ли он, что он не будет моим мужем и что наши дети глубоко ошибаются в своих фантазиях?
Или опять мне придется брать на себя роль правдорубца и разбивать все наивные надежды?
Буся тем временем во сне поскуливает, а ей в ответ ее жених что-то бухтит на своем собачьем. Тоже сквозь сон.
— Может быть, мне мой будущий муж, — я прищуриваюсь на Германа еще сильнее, а он в это время как раз откусывает очередной кусок хлебушка, — объяснит, зачем он притащил этого бездомного пса ко мне домой?
— Теперь это мой пёс, — категорично заявляет Герман, прожевав. Улыбается, от чего у него вокруг глаз лучами расходятся морщинки. — И кличка у него теперь тоже имеется.
— Какая? — не выдерживает Юля.
— Казанова, — с легким поклоном отвечает Герман.
Я замечаю, как Аркадий и мой Макар напряженно переглядываются.
Они оценивают друг друга, настороженно сканируют, а после, синхронно, как по команде, снова смотрят на меня. Ждут развития событий.
Я начинаю терять последние капли терпения, а Герман, будто не замечая ничего, деловито доедает последнюю картошечку, аккуратно кладет последний кусочек хлеба в рот и с элегантностью аристократа отставляет тарелку с вилкой на журнальный столик.
Очаровательно и по-доброму улыбается:
— Юля, спасибо большое. Это было невероятно вкусно, — и в его голосе нет ни капли насмешки.
Он говорит искренне. Это сбивает с толку.
— Все равно у мамы вкуснее получается, — тихо, смущенно отзывается Юля и заливается румянцем.
Она приобнимает меня за талию и заговорщически шепчет но так, что слышно, наверное, даже псу Казанове:
— А какие она у нас котлетки готовит! — Она прикрывает глаза, изображая блаженство. — Закачаешься. Но котлетки у нас обычно по выходным.
— Ну, котлетки у нас обычно по выходным, — сердито отзывается Сашка.
— Почему по выходным? — с неподдельным, детским