Я медленно выдыхаю через нос, чувствуя, как нагревается воздух вокруг. Я знаю, Герман почуял мое раздражение и злость.
И сейчас он, похоже, специально выводит меня на крики и агрессию. Но я не поддамся.
— Потому что по выходным мы закупаем мясо, — с готовностью поясняет Юля. — И самые вкусные котлетки получаются именно из свежего мяса.
— Сначала мы покупаем мясо, — нехотя, но все же присоединяется к объяснению Сашка, видя, что сестра захватила инициативу. — Потом я его кручу на фарш. За фарш отвечаю я.
— А только потом, — с триумфом заканчивает Юля, широко улыбаясь Герману, — мы лепим котлеты. И завтра как раз суббота!
— День котлет, — мрачно подытоживает Макар, не отрывая взгляда от окна и темного вечернего неба.
Он произносит это как приговор. Наверное, он сейчас прячет свою детскую печаль, что в его жизни стало меньше маминых котлет. Вырос, вылетеле из гнезда и выходных у него почти не существует. Пашет на двух работах, копит на ипотеку.
Герман откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. Дорогая ткань его брюк натягивается на коленях. Он самодовольно хмыкает.
— Слушайте, — говорит он, и его бархатный баритон заполняет всю комнату. Он переводит на меня пристальный, изучающий взгляд, в котором снова пляшут чертики. — Мне прежде никто так не презентовал котлеты. Я невероятно заинтригован этим… Днем Котлет.
— Герман, — цежу я сквозь зубы, — хватит. Это уже несмешно. Если не ты, то я скажу правду.
42
— Ты права, Танюша, — высокопарно заявляет Герман, и его бархатный баритон заставляет меня вздрогнуть. — Пора разорвать эту паутину лжи, что нас опутала всех.
Щеки горят огнем, и я чувствую, как жар расползается дальше — по шее, ушам, даже лоб наливается жаром: я злюсь.
Я в бешенстве.
Я поднимаю на Германа взгляд. Он развалился в моем стареньком кресле, как какой-нибудь восточный паша.
Его нога в дорогом ботинке качается в такт невидимой музыке. Да, это бессовестный козел даже не разулся.
В его глазах — те самые чертовы огоньки озорства и азарта. Ему нравится то, что я вот-вот взорвусь, как перегретый чайник.
Ему нравится моя ревность.
Он ею наслаждается.
— О какой лжи идет речь, папа? — деловито, как на бизнес-совещании, спрашивает Аркадий.
Он отставляет стакан с недопитым вишневым компотом.
Герман, не меняя позы, высокомерно хмыкает, подхватывает этот же стакан и делает несколько глотков.
И пожрал, и запил. Своего явно не упустит. Теперь у меня нет вопросов, почему он богатый.
— Замечательно, — с наслаждением констатирует он и ослепительно улыбается. — Очень вкусно, Юлечка.
Я в мыслях уже представляю, как убиваю его, расчленяю и аккуратно упаковываю по черным мусорным пакетам.
Боже мой, какой бесячий, невероятно придурковатый мужик!
Я медленно выдыхаю. Сжимая кулаки на коленях крепче.
— Продолжайте, Герман Иванович, — тихо-тихо говорю я, и мой голос звучит сипло от сдерживаемой ярости. — Или вы опять струсили?
Герман смеется — низко, по-медвежьи, а затем резко замолкает.
Ух, как страшно, но я сейчас и медведя готова расчленить и закопать под окнами.
Он делает последний глоток, смакуя, отставляет стакан, оглаживает свою аккуратную бороду и вздыхает, окидывая мою семью снисходительным взглядом патриарха.
— Мы с вашей мамой не встречаемся.
Воцаряется гнетущая тишина. На несколько секунд слышно только тяжелое сопение Буси на ковре. Затем мой сын Макар тихо и обескураженно спрашивает:
— Что?
Моя дочка Юля рядом со мной вся замирает, а младший, Сашка, суетливо и нервно натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, прячась в нем, как черепаха в панцире.
Я чувствую их. Чувствую, как каждого из моих детей поглощает волна разочарования. Мне хочется каждого прижать к себе, утешить, прикрыть собой от этого циничного мира. Но пока еще рано. Ведь Герман не сказал всей правды.
— Я нанял вашу маму, — четко и уверенно, без тени смущения, проговаривает Герман, — чтобы она вчера сыграла для моей бывшей жены мою новую любовь.
Он делает театральную паузу, наслаждаясь эффектом, а затем добавляет, как бы между прочим:
— За пять зарплат.
— Я так и знал! — зычным басом заявляет Аркадий.
Но в его возгласе я слышу не облегчение и не возмущение, а странное, глухое разочарование.
— За пять зарплат? — уточняет мой сын Макар и тяжело вздыхает, глядя на меня с немым вопросом. — Всего за пять зарплат?
— А что? — отвечаю я ему вопросом и скидываю подбородок, чтобы скрыть накатывающий стыд. — Пять зарплат, знаете ли, на дороге не валяются.
— Пять зарплат, чтобы сыграть любимую женщину… Маловато будет, — философски замечает Макар и скрещивает руки на груди.
— О, ну ты меня сейчас еще поучи жизни! — сердито фыркаю я, чувствуя, как жар в лице разгорается с новой силой. Это уже во мне вспыхнул стыд. — Да, пять зарплат!
Юлька не выдерживает и вскакивает на ноги. Она переводит возмущенный взгляд сначала на меня, затем на невозмутимого Германа, а потом обращает свой горящий праведным гневом взор на Аркадия. Тот замирает, и его скулы предательски розовеют.
Точно влюбился он в мою девочку.
— То есть ты хочешь сказать, — зло цедит она сквозь зубы, обращаясь к Аркадию и вскидывая руку в сторону Германа, — что твой бессовестный отец буквально купил мою маму?
— Ну, я бы не сказал, что «купил», — Герман деловито закидывает ногу на ногу, поправляя идеальную стрелку на брюках. — Взял в аренду. На один вечер.
Я аж всхрапываю от его слов. Делаю глубокий вдох, в груди все сжимается, и на выдохе громко, почти криком, выпаливаю:
— Знаешь, Герман, теперь мне ясно, почему Марго развелась с тобой! Ты же невозможный козлище! И будь я твоей женой, я бы тоже с тобой развелась! Безоговорочно!
— Ну, чтобы со мной развестись, — Герман хмыкает, смотрит на свои ухоженные ногти, а потом поднимает на меня темный, насмешливый взгляд, — тебе для начала надо выйти за меня замуж. Это так к слову.
Буся настороженно приподнимает морду с ковра, учуяв в воздухе агрессию и враждебность.
Ее черный кавалер, лохматый «Казанова», тут же следует ее примеру и тихо, но внушительно бухтит, предупреждая нас, чтобы мы все замолчали и не мешали сладкой парочке спать.
— Да кто за тебя в здравом уме?! — я поднимаюсь с дивана. — Кто в здравом уме выйдет за тебя замуж, а?!
Наши дети молчат. Их взгляды бегают от моего разгоряченного лица к невозмутимому лицу Германа и обратно. Они не вмешиваются, внимательно вслушиваясь в каждое наше слово.
— Да я тебе сходу назову имен пять, кто с удовольствием выйдет за меня замуж, — Герман медленно, как хищник, поднимается с кресла.