— Зачем ты ведёшь такие разговоры? — сипло спрашиваю я и в отчаянии смотрю на сына.
Аркадий слабо улыбается.
А я в мыслях сама себе признаюсь, что тогда, когда я выгнала Германа, прежде всего... освободилась. И ведь эти несколько лет у меня действительно не было никаких сожалений о том, что мы развелись. О том, что мы перестали быть друг для друга родными людьми.
Мне было приятно обвинять во всём его. В том, что он подлец, изменщик, обманщик. Ведь так было легче. Легче, чем осознать то, что наша любовь... просто остыла.
— Всё, Аркадий, — я встаю и резко шагаю прочь из гостиной. Плед срывается с плеч и падает на пол бархатным комом. — Я думаю, тебе пора домой.
— Мам, — тихо окликает меня сын.
Я резко останавливаюсь в дверях, не оборачиваясь.
— Ты же его правда не любишь?
— Прекрати немедленно! — я уже кричу, разворачиваясь к нему. Моё отражение в огромном зеркале на стене — разгневанная, растрёпанная женщина с горящими щеками. — То, что я его не люблю, не значит, что он не должен быть моим!
Я замолкаю и шумно выдыхаю, осознав, что только что выпалила сокровенную, уродливую правду.
В окна гостиной пробиваются несмелые лучи утреннего солнца. И я вижу, как в них танцуют миллионы пылинок.
— Всё, уходи, — топаю ногой по холодному мрамору и скидываю руку в сторону холла. — Проваливай. И знай, что я с тобой больше не разговариваю, потому что ты меня сильно обидел.
— О, мам, я тебя сейчас обижу ещё больше, — Аркадий с угрозой встаёт и делает шаг в мою сторону.
Как же он сейчас похож на своего отца! И эта схожесть выбешивает меня до приступа низкого, животного рыка.
— Несносный мальчишка! — взвизгиваю я.
Аркадий усмехается и заявляет:
— Тебе, правда, очень давно уже нужен нормальный мужик.
Я аж захлёбываюсь от возмущения, широко распахиваю глаза и с шумом выдыхаю через ноздри.
— Ты как разговариваешь с матерью?!
— Да, — кивает Аркадий и делает ко мне новый шаг. — Тебе нужен такой мужик, который скрутит тебя в бараний рог.
— Да как ты смеешь! — кричу я.
А Аркадий смеётся:
— Да-да, именно такой тебе и нужен! У тебя слишком много нерастраченной энергии, мам.
— Ты весь в отца! — рявкаю я в бессилии и отчаянии перед этим маленьким, выросшим Германом.
Сын кивает и широко улыбается, вскинув руки в стороны:
— Ну естественно! Я же его сын. Во мне его кровь.
— Какой же ты бессовестный! — говорю я и пытаюсь заплакать, чтобы вызвать в сыне жалость и чувство вины.
Но слёзы не идут. Внутри — одна горячая ярость. Я злюсь ещё больше. И во вспышке гнева я с размаху пинаю высокую фарфоровую вазу дизайнерской работы, из которой так живописно торчали засушенные ветки ивы.
Ваза с глухим, дорогим стуком падает на мраморный пол, идёт трещинами, а затем раскалывается на несколько кусков.
И тут, словно по заказу режиссёра дурного сериала, из глубины холла доносится настойчивая, вибрирующая трель домофона.
— Если это твой отец, — строго заявляю я Аркадию, задыхаясь от гнева, — то он пожалеет, что вернулся.
Аркадий медленно качает головой, смотря на осколки вазы с философским спокойствием.
— Вряд ли это папа. Он не вернется.
Я, грациозно развернувшись на носочках своих лаковых шпилек, иду по холодному мраморному полу. Через тридцать секунд я стою у входной двери и недоумённо смотрю в экран домофона. В камеру на воротах смотрит совсем не Герман.
Смотрит его секретарша Катя. Вся такая бледная. Ее глаза полны отчаянной решимости.
Вот же дрянь наглая.
Палец сам тянется к кнопке «Вызов». Интересно, чего хочет эта молодая дурочка? Ну что ж, сейчас самое время выместить на ком-то всю свою злость. не одной же мне страдать, в самом деле.
— Чего тебе, Катя? — спрашиваю я.
— Он же у тебя?! Я хочу его видеть! — рявкает она. — Я хочу видеть этого старого кобеля!
47
— Герман! — проносится истошный крик Кати по всему дому, и в следующее мгновение в проеме гостиной возникает Катя. — Где ты?! Козел!
Она разъярена. Платье цвета горького шоколада обтягивает ее фигурку, волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается.
Она замирает на пороге, и ее большие, подведенные стрелками глаза останавливаются не на мне, а на моем сыне.
Аркадий, не торопясь, делает глоток ромашкового чая. Он лишь скидывает густую бровь и смотрит на нее с холодным любопытством.
Я вижу, как в глазах Кати мелькает дикое недоумение. Она смотрит на него и молчит.
«Герман резко помолодел и похорошел?» — наверное, думает она.
— Если ты ищешь моего отца, — голос Аркадия ровный, бархатный, без единой нотки волнения, — то его здесь нет.
— А где он? — выдыхает Катя, и я тут же ловлю новую нотку в ее голосе.
Острую, девичью заинтересованность. Вот же бесстыжая! Только что рвалась к старому кобелю, а теперь уже рассматривает моего сына, как новую жертву. Хочет и его прибрать в свои загребущие ручки.
Я встаю, словно тигрица, преграждающая путь к своему детенышу. Скрещиваю руки на груди.
— А ты догадайся, где сейчас может быть Герман, — говорю я, и мой голос звучит сладко и ядовито. — Включи свои куриные мозги.
Катя замирает на несколько секунд, ее взгляд бегает от моего насмешливого лица к невозмутимому Аркадию. Щеки ее покрываются алым румянцем.
— У Тани, — тихо предполагает она. И да, в ее голосе уже нет никакой ревности ревности.
Зачем ревновать седого «кобеля», когда перед тобой его молодая, красивая копия, от которой так и веет силой и деньгами?
— Кстати, — язвительно говорю я, заметив, как она из-за моего плеча несмело, но кокетливо улыбается Аркадию.
— Твой отец разве не рассказывал обо мне?
Вот же наглая шлюшка.
— Прости, милая, — Аркадий делает последний глоток и с легким стуком ставит фарфоровую чашку на столик. — Я понятия не имею, кто ты такая. И я совершенно не заинтересован в знакомстве с тобой, кем бы ты ни была.
Ах, как я обожаю своего сына в такие моменты! Да, сейчас я обожаю его высокомерие.
— Какой хам! — охает Екатерина и бросает на меня взгляд, полный вызова. — Сразу понятно, кто его воспитывал!
— Верно, — улыбаюсь я, делая шаг в ее сторону. Подхожу так близко, что чувствую запах ее сладковатых духов… — И так, как его воспитывала я, у него совершенно нет интереса к таким шалавам, как ты.
— Да, — подтверждает Аркадий. — Я люблю девочек скромных, хозяйственных,