Что? Материнское сердце замирает в груди. Эта фраза прозвучала не как отговорка, а как констатация факта. Уверенно, почти нежно. Мой птенчик… он кого-то нашел?
Я тут же теряю всякий интерес к Кате, которая в любопытстве замерла у двери, и разворачиваюсь к сыну всем телом.
— У тебя уже кто-то есть? — не могу сдержать вопрос.
Аркадий кивает, его темные глаза становятся серьезными.
— Да. Но тебе вряд ли понравится мой выбор.
— Ну, если она скромная, заботливая и хозяйственная девушка, то почему она может мне не понравиться? — искренне удивляюсь я. — Ты должен поскорее нас познакомить! — строго настаиваю я.
Мне уже все равно на Катю, на Германа, на Таню. Мой сын, кажется, скоро женится!
— Пока ты еще не готова к этому знакомству, — он поднимается с дивана, поправляет воротник своей идеально сидящей рубашки и неторопливым, властным шагом подходит к нам с Катей.
Я замечаю, как Катя при его приближении заливается краской и начинает тупить глазки в пол, разыгрывая ту самую «скромность», которую он только что восхвалял. Глупая девочка. Моего сына такой дешевой игрой не возьмешь.
Он останавливается перед ней, окидывая ее разочарованным взглядом с головы до ног.
— Я думаю, что мой отец порвет с тобой, — тихо заявляет он. — Ты ему теперь больше не нужна. Свою роль милой и красивой куклы для утех ты сыграла.
Катя скидывает маску возмущения. Сжимает кулачки, и на ее глазах проступают настоящие, обидные слезы. И знаете, мне на секунду становится даже жалко ее. Проклятая женская солидарность. Я снова злюсь на Германа — взял, поиграл и бросил молоденькую дурочку, не думая о ее душе. О ее сердце.
— Я люблю твоего отца, — тихо, с надрывом говорит она.
Но я слышу в ее голосе фальшь. Не любит она его. И я не люблю. Поэтому я могу распознать в этой обиде игру. И мне вдруг дико любопытно: за сколько же эта девочка готова продать свои «святые» чувства?
— Катюш, — я прищуриваюсь. — Сколько ты хочешь?
Вот Таня заявила, что любовь не продается, а что скажет вот это молодая прохиндейка с красивыми изгибами тела?
Она смотрит на меня с недоумением, но по ее хищному взгляду я вижу — она все поняла.
— Сколько ты хочешь, чтобы ты отстала от Германа? — уточняю я.
— О, ты надеешься, что он после Тани все же вернется к тебе? — Спрашивает она ехидно. — И не хочешь чтобы я мешала?
— Не твое дело. Ответь на вопрос. Сколько?
— Это что, какая-то проверка? — Катя презрительно выпячивает губу. — Или я действительно получу то, что озвучу?
— Получишь, — мрачно произносит Аркадий.
— Аркаш! — охаю я. — Ну зачем ты лезешь? — фыркаю. — Это ведь правда была просто проверка. Я с ней сейчас играю! Что ты все портишь?! Ты как твой отец!
— А я не хочу никого проверять. Я готов дать этой дуре то, что она сейчас назовет, — он деловито прячет руки в карманы брюк и прищуривается на затихшую Катю. — Ты только называй реальную цену. Реальную и адекватную.
Катя тоже прищуривается в ответ. В ее глазах зажигаются алчные огоньки.
— Твой отец говорил, что мужчины всегда должны держать слово, — тихо, с вызовом говорит она Аркадию. — Посмотрим, сдержишь ли ты его.
— Говори, — без колебаний бросает он.
Катя задирает голову, ее пересохшие губы растягиваются в жуткой, хищной улыбке.
— Хочу трехкомнатную квартиру. На Рощинской. Там строят новостройку. Вот там хочу квартиру. Цена реальная и адекватная. И посильная для вас.
Затем она разворачивается и шагает к выходу.
— Даю две недели, — оглядывается она через плечо и подмигивает Аркадию. — Это достаточно времени, чтобы сдержать свое мужское слово, Аркадий.
Когда дверь за ней закрывается, я тяжело вздыхаю и начинаю массировать переносицу. Голова раскалывается.
— Аркаш, тебе больше некуда деньги тратить? — с осуждением смотрю на сына. — В конце концов, потратил бы эти деньги на строительство своего дома! У тебя самого скоро семья будет.
Аркадий лишь сдержанно усмехается.
— Надолго у нее эта квартира не задержится. Мне даже любопытно, что из этого выйдет в итоге. Как она ее потеряет? Мошенники отнимут, за долги отдаст или кто-то обманом отберет… — Он смотрит на меня, и в его глазах плещется холодный, аналитический азарт. — Она же тупая.
48
— Почему вы здесь? — шепчет сонная Юля, протирая глаза.
Она стоит в распахнутой двери, вся растрёпанная и милая в своей розовой пижаме.
Я сердито выхожу из лифта следом за Германом. Буся и Казанова, два моих верных спутника, следуют за нами по пятам, их когти громко и беззаботно цокают по кафелю подъезда.
— Посторонись, — строго командует Герман таким тоном, который не допускает возражений.
Юля, опешив от такого натиска, растерянно отступает вглубь прихожей, пропуская этого бородатого «захватчика» нашей квартиры.
Герман деловито заходит внутрь, и я влетаю следом, крепко сжимая в руке собачий поводок. Вот отстегать бы его сейчас по его крепкой заднице, как непослушного мальчишку.
— Мама, твы помирились? — сипло спрашивает моя дочь.
Я торопливо отмахиваюсь от неё поводком и шиплю в спину Герману, который уже скидывает лакированные туфли, подцепив пятки носками.
— Герман Иванович, вы совсем совесть потеряли?
Он останавливается, оглядывается через плечо, и его губы растягиваются в лукавой улыбке. Его глаза, уставшие, но полные озорных чертиков, встречаются с моими.
— А для тебя новость, что влюблённый мужчина теряет совесть, рассудок и чувство такта одновременно?
Из комнаты Сашки, потягиваясь и почесывая затылок, появляется сонный Макар в пижамных штанах. А следом вываливается и сам Сашка, его взъерошенные волосы торчат в разные стороны.
— Мам, что происходит? — хрипло спрашивает он и тут же зевает во весь рот, обнажая все зубы.
— Мы сейчас будем лепить котлеты, — властно и решительно, как будто объявляет о запуске нового корпоративного проекта, отвечает Герман.
Он окидывает взглядом нашу маленькую «армию» — Юлю, Макара, Сашку — и в приказном тоне заявляет:
— Быстро умываемся, чистим зубы. Переодеваемся и марш на кухню. Десант должен быть готов через пять минут!
— Герман, не смей командовать в моём доме! — я делаю шаг к нахалу, и вперед меня вырывается Казановой, почуяв всеобщее возбуждение.
Я зло и громко рявкаю на беспардонного чёрного пса:
— А ну, стоять!
Казанова так резко тормозит, что по инерции проезжает немного лапами вперёд, а затем испуганно плюхается на свой мохнатый зад. Он оглядывается на меня, прижав уши, и обнажает резцы, будто в извиняющейся улыбке.
А вот Буся тут же садится у моей ноги послушно и ждёт дальнейших указаний, всем своим видом показывая: