— Так! Все замолчали! — тихо, но очень чётко командую я.
Делаю глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет грудь, и медленный выдох. Все действительно замирают и ждут. Я сначала обращаюсь к Герману, глядя прямо в его карие, насмешливые глаза.
— Я тебя очень прошу. Уйди.
Он качает головой.
— Не уйду.
— Так... понятно, — вновь делаю вдох-выдох. — С этим мы разобрались. Герман не уйдёт.
А раз так, я перевожу строгий взгляд на Казанову, который продолжает смешно скалить на меня свои резцы.
— Вчера я не стала ничего говорить насчёт того, что тебе не помыли лапы, но сейчас... — я смотрю на Сашку. — Саша, отведёшь его и Бусю мыть лапы.
— А че сразу я? — капризно фыркает Сашка.
Я направляю на сына такой взгляд взгляд, который заставляет его замолчать. Он тяжело вздыхает, всем своим видом изображая величайшую несправедливость, и печально кивает:
— Понял, только не ори.
— Мам, — вмешивается Юля, скрещивая руки на груди. — Вот так просто ты прощаешь мужчин?
Я медленно разворачиваюсь в её сторону и прищуриваюсь.
— Ну давай, — говорю я, и в голосе звенит сталь. — Покажи мне чудеса женской магии и выгони Германа Ивановича. — Я вскидываю руку в сторону наглеца. — Выгони его!
Юля растерянно хлопает ресницами. Приоткрывает рот, закрывает его, косо смотрит на Германа, который ей с той же бесстыдной улыбкой подмигивает. Моя дочь густо краснеет, поджимает губы и обиженно шепчет:
— Уйдите, пожалуйста.
— Нет, не уйду, — Герман улыбается ещё шире и перехватывает пакеты с мясом поудобнее. — Мы, Юлечка, сейчас все вместе слепим самые вкусные котлеты на свете. Я все решил.
Юля смущается ещё сильнее. Тяжело, почти театрально, выдыхает и смотрит на меня умоляюще:
— Я не могу его выгнать.
А потом её взгляд перескакивает на Макара, который как раз натягивает на себя застиранную чёрную футболку с какой-то метал-группой.
— Макар! Давай ты! Выгоняй его! Ты же у нас... у нас здесь сейчас старший мужчина в доме!
— Какая ты очаровательная ябеда, Юля, — смеётся Герман и, словно хозяин, скрывается в коридоре, который ведёт на кухню.
Макар подтягивается, разминает плечи, и по его лицу бродит задумчивая улыбка.
— Что-то мне подсказывает, — говорит он, шагая мимо обиженной Юли, — что если я сейчас выгоню Германа Ивановича, то он опять придёт. Мне придётся его опять выгонять, а он опять придёт. И так до бесконечности. — Он оглядывается на меня, и я чувствую, как предательская улыбка пытается пробиться сквозь маску гнева. — Да и мама, кажется, совсем не против, чтобы на нашей кухне похозяйничал мужик.
Я на него прищуриваюсь:
— Язычок прикуси.
— Ну не против же, мам, — Макар ухмыляется. — Я давно тебя такой не видел.
— Какой? — спрашиваю я, уже чувствуя, как гнев потихоньку сменяется чем-то тёплым и нелепым.
— Счастливой, — просто отвечает мой сын.
И эти слова обезоруживают меня окончательно. Я стою в прихожей, в окружении детей и… мне хорошо.
Будто я этого утра всю жизнь и ждала.
49
Сердце у меня замирает, когда Танюшка, с деловитым и сосредоточенным видом настоящей жрицы, начинает вытаскивать из пакетов куски мяса и укладывать их на старую, но идеально чистую столешницу.
Смогу ли я угодить этой богине котлет? Или она одним взглядом и одной фразой растопчет моё хрупкое мужское эго в пыль?
— Так, — тихо и одобрительно произносит Таня, заглядывая во второй пакет. — Говядина и свинина.
Она аккуратно достает большой, свежий кусок свиной вырезки, разглядывает его с профессиональным прищуром, переворачивает в своих уверенных, но таких хрупких на вид руках и с глухим стуком кладет рядом с темно-красными, сочными кусками говядины.
— Я сказал мяснику, что мне для котлет, — спешно поясняю я, чувствуя необходимость оправдаться. — Боря сказал, что нужно и то, и другое.
— Боря? — Таня переводит на меня взгляд. В её серых, обычно таких спокойных глазах, сейчас мелькает тень интереса.
— Мой мясник, — киваю я, чувствуя себя немного глупо от этой фразы.
У меня теперь есть «мой мясник».
Какой-то усатый и пузатый Боря в три часа ночи стал частью моей личной жизни.
Татьяна молча кивает, одобряя или просто констатируя факт, и вновь ныряет в пакет.
Теперь она достает нежный кусок с тонкими, мраморными прожилками жира и кладет его на стол. Зрелище это завораживающее.
У окна Сашка, нахмурившись от сосредоточенности, с грохотом и ловкостью сборщика-механика прилаживает к столешнице старую, добротную ручную мясорубку.
— Разве не удобнее было бы прокрутить на электрической? — не удерживаюсь я от вопроса.
Сашка переводит на меня такой разочарованный и снисходительный взгляд, что я мгновенно теряюсь под его молчаливым подростковым презрением.
— Так фарш получается вкуснее, — веско заявляет он, как будто объявляет незыблемый закон мироздания, и с новым усилием закручивает струбцину.
— У нас есть электрическая мясорубка, — Юля вытаскивает из сетки увесистый пакет с луком и ставит его на стол. Она оглядывается на меня и пожимает плечами. — Но Сашка против электрических мясорубок. Не знаю, почему так.
Она вновь скрывается за дверцей холодильника и появляется с картонной коробкой белых яиц.
— Я же сказал, так вкуснее! — фыркает Сашка и замирает у окна в напряженном ожидании, скрестив руки на груди, как суровый страж мяса.
Макар тем временем без лишних слов достает с верхней полки навесного шкафчика глубокую эмалированную миску и с глухим стуком ставит её под выходное отверстие мясорубки.
После берет пару луковиц и начинает ловко, почти медитативно, сдирать с них шелуху. Движения у него точные.
У двери кухни, прижавшись друг к другу, застыли Буся и Казанова. Они сидят у моих ног и по очереди, с громким чавканьем, облизываются, не сводя глаз со стола.
И вот, ловлю себя на мысли: мне уютно. До жути, до боли в груди уютно. И я понимаю, что соскучился по этому чувству, когда семья — не абстрактное понятие, а вот эти вот люди вокруг — работает вместе, слаженно, как один живой организм. Ворчливый, местами ворчливый, но цельный.
В этом и есть смысл. Быть вместе. Готовить ужин вместе. В этом есть какая-то древняя, простая магия, которую так многие семьи теряют за грузом обид, рутины и скуки.
Они забывают, что вот такие воскресные утра на кухне могут быть теплее и дороже любого курорта.
Пусть Таня с детьми сейчас и не замечают этой магии, погруженные в свои задачи, но я чувствую её. Я чувствую их любовь, которая волнами расходится по этой маленькой, пропахшей луком и мясом кухне, и согревает меня до самых костей.
И я не могу сдержать глупой улыбки, которая расползается