Безошибочный нюх подсказывал Карле-Шарлоте, что Рекс все глубже влезает в межпартийную борьбу, проталкивает в каждый очередной состав правительства своих людей. Позже, когда он установил откровенную диктатуру, это стало очевидным, многие кинулись к его дверям, но более ловкие и прозорливые были уже там, опередив, сознательно или случайно, тех, кто спохватился поздненько. Карла-Шарлота была знакома с одним господином из придворной клики, у которого тогда еще не было никакого политического веса, но она его все приглашала и приглашала и, наконец, повесила ему на шею Муци, да так, что вышеозначенное лицо, попав в правительство и заняв там весьма прочные позиции, назначило Муци, не без оснований считая его своим человеком, на должность начальника канцелярии, должность в зависимости от обстоятельств то незначительную, то почти всемогущую. Я видел эту сильную личность — массивного, меланхолически настроенного господина. Он дышал тяжело и шумно, был всегда исключительно любезен (его индивидуальная манера быть наглым), много слушал и мало говорил. Его вполне устраивал человек молодой, очень энергичный, не связанный с тогдашними политиканами, не состоящий ни в одной из их партий; вероятно, он уповал на его, преданность. Муци любил говорить: я честный кондотьер и тому, кто хорошо платит, служу верой и правдой. Когда господин еще только зачастил к Карле-Шарлоте, он котировался не очень высоко, лишь единицам было доподлинно известно о его реальных и трансцендентных возможностях, так что потом, когда его начали осаждать новоявленные почитатели, он вдруг вспомнил про молодого человека и предпочел другим, предпочел того, кто раньше них заметил его собственную скромную особу. Безошибочный нюх Карлы-Шарлоты — и ее секретная информация.
Этот господин редко когда наведывался в министерство — то ли считал свое присутствие в другом месте более важным, то ли необходимость решать кучу мелких дел, принимать бесчисленных просителей его утомляла, то ли он был не очень здоров, любил подумать и погрустить в тишине, то ли и первое, и второе, и третье, трудно сказать, только в результате Муци оказался полноправным хозяином министерства, да еще какого. Отпрыск полковника, он умел командовать, ему нравилось — было его призванием — выглядеть человеком энергичным, трудолюбивым, хладнокровным и дальновидным. Теперь у Муци была новая теория: занимая определенную должность, каждый забирает себе столько власти, сколько может и хочет, важна не сама должность, а тот вес, который ты способен ей придать. И разве не к нему обращались другие министры, когда надо было посоветоваться и принят совместное решение, связанное с работой разных ведомств? Так и не совсем так. Важнейшие решения принимал министр, конечно, после предварительных консультаций с кем следовало, на долю Муци он оставлял массу нудных мелочей и скопища назойливых посетителей, все многочисленные надоедливые и неблагодарные хлопоты, на которых можно было нажить себе лишь врагов и кучу неприятностей. Думается мне, высокопоставленное лицо работало так, как оно работало а по ранее изложенным мотивам, стремясь утвердить позиции у самого кормила власти, но еще, вероятно, и потому, что он, искусный политик, знал — незначительные мелочи порождают большие скандалы и, при необходимости, был готов предотвратить возможные напасти, выведя из игры излишне самонадеянного и неосторожного молодого человека. Он сделал бы это не медля ни секунды, но Муци не давал ему повода, работал умело и четко (несомненно, этому способствовали и практические указания Карлы-Шарлоты).
Конечно, Муци жаждал богатства и власти, но и безотносительно к этому ему нравилось плавать среди акул, сильнейших из сильных, победителей жизни, быть на равных с представителями расы господ, чьи распоряжения выполняются другими с унизительной поспешностью. Те же, кого в борьбе за власть сбили с ног, вызывали у него только презрение, как и горемычные и робкие просители, вечные исполнители чужой воли; возбуждение, которое он испытывал от пребывания среди сильнейших, весьма способствовало его возвышению, придав ему, как говорится, широкие крылья. Я с грустью наблюдал, как за короткий срок успех превратил жизнерадостного, жизнелюбивого великана в угрюмого субъекта, темного и подозрительного, одержимого безмерным, безграничным честолюбием. Он любил выкинуть экстравагантный фортель, показать — он не такой, как все, — ему все дозволено, и вообще кому нужна такая власть, которой нельзя было бы пусть изредка, но злоупотребить. Помню как-то раз, когда массивный, учтивый и меланхоличный господин был еще — так считалось — обыкновенным частным лицом, о котором газеты ничего не писали, он рассказал — дело было сразу после его возвращения из Швеции, — что там кельнер вагона-ресторана, закончив работу, одевался «совсем как господин», отправлялся в театр или ресторан, где садился рядом с депутатом или крупным коммерсантом и т. д. Все это говорилось в нейтральных тонах, так что невозможно было понять, одобряет он это или нет. Муци прервал его, по-детски надувшись, со слезами на глазах: но почему, как же так? Существуют люди, которые действительно должны быть с головы до ног одеты в золото. И потом, пропадает всякая охота пить пиво, если за соседним столиком его пьет кельнер. Зачем, спрашивается, я лезу вон из кожи, если я такой же, как он? Взгляды вполне созвучные философии Карлы-Шарлоты: космическая иерархия энергий, ак-ку-му-ли-ро-ва-ние сверх-чув-ствен-ных сил и все такое прочее.
Избегая посетителей, высокопоставленное лицо не поддерживало тем самым ненужных связей, они его «обременяли», но молодому карьеристу были очень на руку, тем более, он знал от Карлы-Шарлоты, любого можно заставить оказать услугу, не одну так другую. А кроме того — это, кажется, он обнаружил сам, — кто очень в чем-то нуждается, готов нести и определенные расходы. Спекуляция на влиянии? Бесспорно. Были и другие источники доходов? А Карла-Шарлота не знала и даже не подозревала? Сомневаюсь. С Муци происходило что-то тревожное. Постепенно он превратился в лунатика, смотрел безумными невидящими глазами, бормотал неизвестно кому адресованные угрозы. Угрюмый, вспыльчивый, он нервно вздрагивал, словно пугаясь кого-то; даже его красивое, уже слегка обрюзгшее лицо потемнело, стало чужим и каким-то потерянным. Он замкнулся в себе, изредка взбрыкивая задиристо и капризно, закатывал пирушки на восточный лад, с мерзкими шутами, и снова впадал в беспомощное оцепенение, уходил в себя. Эту историю можно было бы еще рассказывать долго, с пикантными и циничными подробностями, а здесь они неуместны.
Но когда главный заправила камарильи [26] дал тягу, удрав туда, где своевременно припрятал золотой запас, — подальше от опасности, за моря и океаны, слуги его величества оказались в большом затруднении. Муци, с одной стороны, был лицом слишком незначительным, чтобы подобно своему начальнику спрятаться под крылышко наследника, сына Великого Мошенника [27], он не подумал или не успел выцарапать себе зубами и когтями нужного положения при дворе,