Бегство и смерть сильного, жизнелюбивого великана глубоко потрясли Карлу-Шарлоту, равно как и потеря драгоценностей (которые не принадлежали ей, впрочем, и раньше), но она заперлась в своей пирамиде, испила, что называется, эту горькую чашу и снова вышла на люди, такая же решительная, сухая и холодная. Единственный случай, когда я ее видел вне себя, произошел при следующих обстоятельствах: кто-то посетил ее по поручению грозного Сотира с требованием вернуть огромную сумму, которую Муци задолжал ростовщику. Карла-Шарлота величественно встала: ка-кое от-но-ше-ние ко мне име-ют дол-ги это-го го-спо-ди-на? «Господин» прозвучало как удар кулаком. Рассчитывал ли Муци, беря деньги, на то, что когда-нибудь все равно предстоит получить наследство? Имел ли согласие Карлы-Шарлоты взять этот обреченный на растрату аванс? В таком случае драгоценности должны были бы перейти к ней… А может быть, веселый и жадный до многого повеса просто-напросто обвел вокруг пальца наивного скупца и его застенчивую дочь. В этом случае — а история с драгоценностями вроде бы свидетельствует о незаурядной предусмотрительности Муци — похоже, что он давно задумал побег, ускоренный лишь преждевременным разворотом событий, что был ненасытным и неугомонным авантюристом, старался проникнуть в политическую жизнь, пусть даже с черного хода, чтобы как можно быстрее сколотить первоначальный капитал — основу будущих махинаций, по-настоящему крупных, которые он собирался затеять в других краях и о которых издавна мечтал.
В качестве кочующего мошенника, он мог бы действовать с гораздо большим размахом, реализовать неуемную страсть к приключениям, удовлетворить патологическое честолюбие, прихотливое и туманное, превратиться в темного коммивояжера, успешно сбывающего свой сомнительный товар, в вечной погоне за роскошью и магической властью, какие существуют лишь в обольстительных восточных легендах о несметно богатых караванах, мог использовать в этих целях и рекламные конторы, и тайную преисподнюю, где плетутся сети тройного шпионажа, жить жизнью беспечного кондотьера. Но кто, когда расскажет, что было на самом деле? Приходится довольствоваться предположениями. Муци жил на больших скоростях, без оглядки и всего за четыре года, прожорливо заглатывая все подряд в стремлении утолить свои ненасытные желания, потерял внезапно все, пытался бежать, но умер под градом пуль, совсем как избалованный, не желавший приспособиться Валентин, так на него во всем непохожий и тоже убитый, как прямой, справедливый Тома, убитый, как и я, как столько других, и все это на фоне танковых сражений, военных сводок, облав, арестов и авиационных налетов, на фоне, без которого эти насильственные смерти невозможно даже понять; романист, который в будущем посвятит свое творчество нашей эпохе, не должен даже прибегать к воображению — этого ему надо бояться пуще всего, — а лишь отбросить нетипичные детали и дать все предельно концентрированно.
Я жил быстро, не переводя дыхания, вся моя, можно сказать, сознательная жизнь промчалась за какие-нибудь четыре года, но зато в каком напряжении! В семье я был никому не нужен. Карла-Шарлота, по характеру равнодушная и холодная, тяготилась нежеланным существом, чье пребывание в ее доме стало к тому же обременительным, и сумела отделаться от него быстро и беспощадно; Валентин сначала игнорировал меня, а потом бросил, и я увидел его много позже, когда кинулся к нему за помощью, ему же захотелось, чтобы я баловал его, относился по-отечески, ласково, отдал ему свою роль трудного подростка, переживающего возрастной кризис. Угрюмый, почти мифический дед; один дядя, всегда занятый какими-то аферами, другой, робкий эрудит, пожиратель абстрактных знаний; мне не было места в их жизни.
Но верно и то, что недостаток тепла, сухость тех, кто должен был бы меня любить, избавили меня от излишнего идолопоклонства, культа тотемов и всяческих табу, и поскольку никто не давал себе труда за меня подумать, я был вынужден думать сам, раньше и гораздо быстрее, чем это обычно бывает. Из чего состояла моя короткая, напряженная жизнь — сказать трудно, по крайней мере, вот так, впопыхах. Утром надо было идти в гимназию, а позже в университет — не очень-то регулярно я это делал.
Затем — конспиративные встречи на улицах, сходки по квартирам, вечерами распространение листовок — операции, в которых последнее время из-за более специальной работы, которую мне поручили, я не имел права участвовать (и все-таки, нарушая запрет, совершая ошибку и сознавая это, я не мог удержаться, мне нравилось, и было невозможно не разделить риск, которым подвергали себя те, кого посылал я сам), потом дискуссии, о которых я уже упоминал, с юношами, достойными того, чтобы их убедить, дискуссии, которые преследовали очень важную цель и носили поэтому характер лаконичный, драматичный, чрезвычайно серьезный. Надо было не только найти нужные аргументы, убедить собеседника, получить от него согласие на конкретное дело, со всеми проистекающими отсюда опасными последствиями, но и узнать его самого глубоко, глубже, чем он знал себя сам, с тем чтобы предугадать его возможные реакции на опасность. Каждый из этих юношей был хорошо подготовлен, начитан, у каждого была своя сфера интересов, в которой он был особенно силен, и он старался поэтому свести беседу именно к этим известным ему проблемам, чтобы взять верх над собеседником, а ты должен был знать столько же, сколько он, сколько все они вместе взятые, и вопрос был для меня не в самолюбии, а в необходимости их убедить, ведь никто не даст себя убедить невежде, особенно, когда убеждения подлежат проверке на практике и могут иметь весьма серьезные последствия; очень часто так оно и бывало, и каждый хотел знать, причем совершенно точно, какую ответственность он на себя принял,