У нас было так мало времени, чтобы узнать друг друга, мы вышли из тумана и скрылись в тумане, в немногие часы или даже минуты, когда мы были рядом, каждый из нас был слишком напряжен, слишком сосредоточен и занят своим делом, поэтому наше знание друг друга могло быть только отрывочным. Я не оставлю никакого, сколько-нибудь точного представления обо мне тем немногим, кто меня знал, я не успел даже стать кем-то, не успел состояться, не было у меня времени и узнать других. А может, как раз наоборот, то, что было в наших отношениях именно в те часы, пусть даже минуты, когда мы урывками эти отношения поддерживали, и было самым существенным, главным, может, именно тогда мы выражали лучшее, что в нас было. Кто знает? Впрочем, у меня складывается впечатление, что я сместил акценты. Напряженность, интенсивность, обостренное внимание — все это так, конечно, иначе и быть не могло, — но была еще и уверенность, да, главное — спокойная уверенность, совершенно особая, кто-то назвал ее спокойствием океанских глубин, в ней не было места мучительной тревоге, «больному сознанию», психическим срывам; эта спокойная уверенность могла показаться парадоксальной, ведь никто, в сущности, не задумывался, разве что очень редко, мимолетно, о своем будущем, но она была следствием свободного выбора жизненной позиции, следствием глубочайшей веры в победу социализма, веры, ставшей почти физиологической, происходившей от убеждения в том, что человек способен на полное самоотречение, что он может подчинить свою жизнь высоким идеалам.
Подобное парадоксальное мировосприятие я наблюдал, например, у Марты. Это была миниатюрная, живая девушка, с черными до синевы волосами и очень белой кожей. Серьезная, внимательная, толковая, прямо-таки педантичная в том, как она выполняла все, даже самые мелкие поручения, на которые соглашалась немедленно, без всяких колебаний. Так случилось, что я с ней ближе познакомился, когда мы однажды распространяли вместе листовки в довольно неблагоприятных обстоятельствах: она понимала, какому риску мы себя подвергаем в случае провала и ареста, но не думала, удастся ей спастись или нет, она просто отмела эти мысли, которые как-никак были о жизни и смерти, ее собственной. Она старалась выполнить все правильно, точно, не нарушать правил конспирации, сделать то, что в ее силах, остальное — то есть ее жизнь — как повезет: мелкая служащая, которая Эпиктета [30] не читала и, вероятно, никогда не прочтет. Но в том, что и как она делала, была еще и находчивость, расторопность напряженной молодости, в глазах и в уголках рта пряталась веселая и озорная ирония, она шутила находчиво и остроумно, смеялась легко и открыто. Марта, маленькая труженица, которая должна была помогать старикам родителям, еще выкраивала время (как?), чтобы изучать два иностранных языка, слушать симфоническую музыку, перелистывать альбомы живописи, читать: она серьезно готовилась к жизни, к той самой жизни, от которой, если это потребуется, была готова все-таки в любой момент отказаться.
Парадокс или шаткое, но безошибочно точное равновесие между самопожертвованием и надеждой, трагическое равновесие, воспринимаемое удивительно просто, так что заложенное в нем величие почти что не воспринималось самим человеком. Нам с Мартой предстояло разбрасывать листовки на улице Лиры. Еще утром, когда я осматривал этот район, улица мне не понравилась — перекрестков там не было, значит, выхода только два, возможности скрыться минимальные. К тому же, дома выглядели крайне неприветливо: они не были кичливо величественные, зато весьма основательные, с воротами на замке, в таких домах мелкий буржуа по вечерам сидит, как в крепости, твердо убежденный в том, что все, что происходит за порогом, его совершенно не касается. Всего два многоэтажных дома, и у тех двери запираются рано. Куда кидать листовки? Стены, закрытые наглухо ворота, люди, замкнувшиеся в самодовольстве или страхе. И все-таки задание надо было выполнить. К несчастью, на этой улице жил какой-то высокий чин из полиции или даже из «сигуранцы»; на темной улице только его двор залит ослепительным светом прожектора, у ворот — как вкопанный — полицейский, еще агент в штатском, легкой походочкой прогуливается перед фасадом. Прожектор и полицейский — не страшно, а вот агент… Да, агент был явно опасен. Сначала я было решил не искушать дьявола и перейти на другую улицу, но мы могли при этом столкнуться с другой нашей же группой, спутать планы, да и сам выбор квартала не был случайным, нельзя же все время работать только в рабочих районах, где, конечно, это спокойнее и легче.
Во всяком случае, о создавшейся ситуации надо было поставить в известность Марту. Потом, когда мы уже шли на задание, я спросил ее: не влюблена ли она в кого-нибудь, и она ответила по-женски откровенно, что ее любит какой-то парень. Листовки надо было распространить очень быстро, и я ломал себе голову, куда их бросать, чтобы они попали в руки к тем, кому надо: писать и печатать их было слишком трудно и опасно, чтобы теперь кидать на авось. Я встретился с Мартой на условленном месте и быстро объяснил положение, предложив, если ей это покажется правильным, сменить улицу. Она говорила о любимом с кроткой болью. Он умный, образованный, пылкий, но полный сомнений — и я вдруг почувствовал, что она перечисляет его достоинства с некоторым раздражением: слишком ребячливый или в нем слишком много игры ума, иррациональности, что ли. Она ответила просто, что иначе нельзя, надо идти туда, куда нас послали. И мы пошли. Он веселый? Нет. Он все время блещет, ослепляет, очень утомительно, когда столько иронии, да еще направленной в самые разные стороны. Я нес пачку, она разбрасывала сложенные в несколько раз листовки, было просто поразительно, как быстро и точно она находила место, откуда их можно было закинуть во двор. И потом его ирония не от веселья, он все время мучается, его мысли как спутанный моток, почему непонятно, я думала, что смогу ему помочь, но нет, это невозможно, мне кажется, он не принимает помощи, как бы оберегает свои страданья. Мы прошли всю улицу Лиры и продолжали разбрасывать листовки на следующей, как вдруг раздались свистки полицейских. У нас еще оставалась небольшая пачка воззваний. Я сказал Марте: беги скорей вперед, а я останусь и разбросаю остальные.