Однако я отвлекся, я говорил о том, что сон вызывает во мне отвращение и ужас, тогда — я не хотел попадать на допрос спросонья, теперь — по другим причинам, вообще говоря, естественным, хотя я бы предпочел не касаться этого вопроса. Ночью здесь шумно, работа в полном разгаре, по цементному полу вечно освещенного коридора грохочут тяжелые ботинки, кто их знает, за кем они пошли на этот раз. Нет, не то. Ну, хорошо, я скажу. Когда бодрствуешь, демонов можно не подпускать, во сне же они набрасываются, как овчарки, во сне я беззащитен. Сплю, ботинки стучат по цементному полу длинного коридора, они открывают железную дверь, наваливаются на меня, сбрасывают с койки на пол, бьют, топчут меня, я не вижу ничего, кроме ботинок, меня подталкивают к стене, той самой, с некоторыми малоприятными деталями, делаю усилие, просыпаюсь. Один раз это, ну, вот как они меня топтали, случилось и в жизни, другой — меня сбили с ног, я упал, и меня били ботинками куда попало, да, было и это. Осталось одно: аккуратно поставить меня лицом к той самой мерзкой стене и расстрелять. Только и всего. Но почему, собственно, последний акт они должны исполнить так уж аккуратно, так корректно. Во сне картина была более точной.
Я заверил свою измученную физиологию — и не сомневался в искренности своих слов, — что умру без мучений — эвтаназия, — но сон, часто обобщенное отражение наших предчувствий, накопившейся в подсознании информации, воспроизвел мне предстоящую сцену так, как она скорее всего и будет в действительности, и доказал, что мои заверения не были столь уж безусловными, как мне тогда думалось, к тому же моя истерзанная, взбунтовавшаяся наконец физиология, казалось, располагает своей собственной, достоверной информацией и, на этом основании, старательно трудится по ночам, что вообще говоря глупо, поскольку ее тревожные сигналы уже ничем помочь не могут. Хотя в одном они, пожалуй, небесполезны. Если то, чему суждено свершиться, будет происходить именно так, без этих тревожных сигналов, я ведь мог бы и растеряться, но: я не имею права умереть в состоянии растерянности. Почему? Нет, нет, я не задаюсь этим вопросом, существуют, должны существовать и такие, которые человек не вправе себе задавать; дьявол великий софист по части принципов.
После того как мне раз за разом снился один и тот же сон, я собрался с силами в решил рассмотреть не во сне, а на трезвую голову, реальность такой сцены. Меня приглашают сойти с койки, встать на колени вон там, лицом к стене, пожалуйста, правее, чуть-чуть, вот та-ак, теперь хорошо… как у фотографа, это было бы логично, но не вполне соответствовало бы их характеру, у этих, так называемых, исполнителей тоже есть свой характер, своя профессиональная психология. Убить человека безоружного, лишенного всякой возможности защищаться, считается большой подлостью — и они это знают прекрасно, — но почему бы в таком случае не инсценировать драку, не бить, не топтать ногами — это очень облегчает душу. Известный пример — Франсуаза режет курицу, та (несчастная) бьется у нее в руках, а она ей с ненавистью кричит: «Sale bête, sale bête» [33]. Так и тут — толкая, избивая, топча ботинками, они будут ругать меня последними словами, потому что сердятся на то, что им приходится делать подлость, сами себя распаляют, чтобы уверовать, — они поступают так от ненависти и злости, а вовсе не ради своего ничтожного жалованья.
Да, все будет именно так, как мне снится. Во сне я даже видел их за работой, стоя над моим раздетым донага и связанным телом, они ярятся, плюют мне в лицо, осыпают бранью, будто это они, а не я, лежат связанные, а я стою над ними с пулеметом. Но я заметил, им трудно меня ударить, пока они не довели себя до белого каления, пока не почувствовали, будто каждый из них имеет дело по меньшей мере с извергом, будто каждому предстоит страшная и опасная схватка. Нет, они были недостаточно подлы, чтобы истязать меня хладнокровно, им требовалось привести себя в соответствующее состояние, войти в раж, чтоб закипело сердце от возмущения на то, что их унизили, что поставили под угрозу их жизнь. Ведь каждая профессия требует вдохновения.
Мне вспоминается, Вали рассказывал, как однажды вошел в кабинет цыганистого Памфила Шейкару [34] и застал того в большом раздражении, он размахивал пером и на чем свет стоит поносил В. Тарабонцу. Что ты взъелся на этого беднягу, голубчик, что он тебе сделал? Да ничего, дорогой, за что мне на него сердиться? Но мне заплатили, чтобы я его обругал в печати, денежки разошлись, теперь, хочешь не хочешь, пиши. Ну и зачем же дело стало? То есть как это за чем, мне надо себя распалить, войти в роль. Тому же принципу следовали и «исполнители», они входили в роль, им было все-таки трудно пытать хладнокровно. Даже у этих подонков сохранились остатки совести, им тоже было необходимо заглушить ее, они инсценировали драку, симулировали чувство возмущенной справедливости, благородного гнева. Это относится и к палачам: они не смогут расстрелять меня хладнокровно.
Страх, словно большая красная река, затопляет мою физиологию, волны страха заливают сознание по ночам; страх то и дело меняет свое обличье, но остается все тем же животным страхом. Так, я заметил, он любит застать тебя врасплох, когда ты его меньше всего ждешь. Известно: он придет ночью, во тьме, нежданно, навалится на тебя всей тяжестью, задавит, задушит. Да, страх действует именно так: неожиданно, когда твое внимание занято чем-то другим или просто свободно. Или во сне. О, венский доктор [35] в этом случае сильно ошибался; сны далеко не всегда отражают наши желания, порой в их великолепном одеянии выступает страх.
Я заметил, что страх (ах, доктор, извините, пожалуйста, я совершенно забыл о вашем существовании; к тому же сегодня утром вы не заходили: заболели или узнали, что… конец?), так вот, страх обладает способностью быть… нет, не то чтобы независимым, но, так сказать, автономным. Это то, что Юнг называл автономным комплексом: некая часть психофизической реальности, в данном